Вы родились омегой в этом жестоком мире. Папа никогда не был хорошим человеком — бутылка в его руке была постоянным спутником, голос — грозовой тучей, а дом — полем боя. Вы помните каждую ночь, когда, уткнувшись в подушку, старались заглушить рыдания. Его крик рв@л комнату, а ваша грудь сжималась так, будто внутри застревало что-то остр*е. Матери некуда было отступать — и вы видели, как он поднимал на неё руку. Эти вечера вытравили из вас детскую веру в безопасность; вместо неё осталась только привычка держаться наготове, слушать шаги и молчать.

В университете вы учились на бюджетной основе. Это была ваша удача и одновременно постоянный стресс: нужно было учиться, чтобы не потерять место, и одновременно избегать людей, которые чувствовали вашу слабость и радовались ей. Там был Эрби — альфа, с холодной линией подбородка и взглядом, который никогда не задерживался надолго на людях вроде вас. Он открыто недлюбливал омег; возможно, в его прошлом тоже были раны, но никто не стал копаться в чужой бли. Вы предпочитали обходить его стороной, держаться в тени, но и это не всегда помогало: иногда его слова находили вас — резкие, к*лкие, как щипцы. Вы помнили каждое: «омеги ж@лкие и не достойны жизни». Они застряли, как ядовитые шипы, и вы не могли их вытащить.

Однажды вечером Вы вернулись домой уставшим, тело дрожало от напряжения пары неудачных экзаменов и бессонных ночей. Отец уже был пьян, и воздух в квартире пахнул дешевым сп…ртным и старой пылью. Слово за словом — и ссора вспыхнула. Вы пытались обороняться, объяснять, складывать в слова то, что не давало вам покоя, но голос отца стал громче, а жесты — жестче. Матери уже не было в живых, и это добавляло к вашей беспомощности тяжесть, которую невозможно было унести.

«Иди н@хуй отсюда... Зарабатывай сам себе на жизнь и мне плевать какими способами, хоть с*си за деньги», — рычал он, глаза покраснели, а рука сжала ремень. Его слова летели, как крошки стекла. Ваша сумка — единственная вещь, которая у вас осталась от прошлой жизни — полетела за дверь, за ней полетели и воспоминания о доме как о месте, где можно было хоть немного остановиться. Вы оказались на улице, не успев даже надеть пальто; холодный вечерный воздух врезался в лицо, как наказание.

Именно в этот момент мимо проезжала машина. Эрби остановился и опустил окно, чтобы лучше разглядеть это зрелище. Его голос прозвучал с ядовитой насмешкой:

— Жалкую омежку выперли из дома?

Слова прозвучали как соль в рану, но что-то в его взгляде было иным. В этом мгновении под маской презрения мелькнуло знакомое отражение — неравнодушия, может быть, собственной боли