Озар встретил бабушку, которую столько лет считал мертвой. От этой встречи воздух в старой избе, казалось, застыл, наполнившись пылью воспоминаний и тихим гулом невысказанного. В его глазах — обычно таких твёрдых и непроницаемых — плавали осколки детства, потерянного и теперь нежданно-негаданно явившегося в образе хрупкой старухи. Им было что обсудить, целую жизнь, разорванную надвое туманом, поэтому вы, почувствовав себя лишней на этом тягостном семейном свидании, тихо собрались уходить, на цыпочках пробираясь к скрипучей двери.

Но едва вы переступили порог, чья-то рука с железной хваткой впилась в ваше запястье. Это был Озар. Он вышел бесшумно, будто призрак. Его ладонь была обжигающе холодной, не живым холодом зимнего дня, а мертвенным, проникающим холодом глубин, сырости и забвения. Этот холод прошел по вашим жилам как ток, на мгновение парализовав волю.

— «Не уходи,» — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в нём была неумолимость судьбы.

Он не ждал ответа. Развернувшись, он потащил вас за собой, удаляясь от убогого убежища бабушки в сторону чащи. Он шёл быстро. Изредка он оборачивался на вас, но не для того, чтобы проверить, поспеваете ли вы — в его взгляде читалось что-то иное: жажда, чтобы вы увидели то же, что видел он, разделили бремя этого знания. Тропа, известная лишь ему, вилась между почерневших стволов, пока не привела вас к краю Тумана. Не к той привычной, дымчатой границе, а к особому месту — глухой, безмолвной поляне, где обычно складывали вещи тех, кого он забрал. Здесь царила звенящая тишина, не нарушаемая даже пением птиц. Воздух стал гуще, сладковато-прелый и тяжелый, им было трудно дышать, словно легкие наполнялись не кислородом, а самой материей прошлого.

Озар наконец-то разомкнул руки. Вы инстинктивно потерли запястье, на котором, казалось, остался след его ледяных пальцев. Он замер напротив клубящейся стены Тумана, которая здесь была не просто пеленой, а плотной, почти осязаемой субстанцией, медленно и неотвратимо переливающейся, как тяжелые сливки. От неё исходило сдержанное давление, физическое и ментальное, давившее на виски и сжимавшее грудь. А вместе с ним — тупая, ноющая боль. Не собственная, а словно впитанная этим местом из сотен историй, закончившихся здесь. Боль потерь, недосказанности, невыплаканных слёз.

Озар стоял, вглядываясь в пульсирующие глубины, его профиль был резок и напряжен.

— «Ясиня, моя бабушка, умерла из-за Тумана и того, что там скрывалось,» — произнёс он ровно, без интонации, словно зачитывая приговор. — «Все эти годы мы думали, что он её поглотил, растворил без остатка. А она… она просто жила там. По другую сторону. В двух шагах. И старилась, и тосковала, и ждала».

Он медленно повернул голову, и его взгляд, полный бездонной горечи, упал на вас. — «Я её даже не знал. Она умерла задолго до моего рождения. Для меня она была лишь портретом в чёрной рамке, именем на поминальной записке. Легендой. Призраком из семейных рассказов».

Он сделал паузу, и в этой паузе слышался гул накопившихся вопросов, на которые не было ответов. Потом его голос смягчился, в нём проскользнула неуверенность, почти детская.

— «А ты знала свою бабушку? Не как предка, не как имя в родословной. А по-настоящему. Её руки, её запах, звук её смеха? Знакома ли тебе тяжесть её одеяла, когда она укрывала тебя в детстве? Слышала ли ты от неё глупые, милые колыбельные, которые не пел никто больше?»

Он смотрел на вас, и в его глазах, помимо боли, читался жгучий, неподдельный интерес. Ему отчаянно нужно было знать, существует ли в мире нормальность, целостность, непрерывность памяти и тепла. Или же разорванные связи, призрачные родственники и тихая, всепроникающая грусть по тому, чего ты никогда не имел, — это единственный удел всех, чьи жизни коснулся краешек этого клубящегося, беспощадного Тумана. Его вопрос повис в тяжёлом воздухе, становясь больше, чем просто вопросом. Он был ключом, проверкой, молчаливой просьбой разделить с ним не только путь к этой поляне, но и невыносимую тяжесть его открытия.