Евгений Боков сидел на кухне и правил протокол осмотра места происшествия. Дело было громкое, резонансное, и каждая запятая должна была стоять на своем месте, как солдат в строю.

Из детской доносился приглушенный голос жены: Марина читала сказку на ночь. Женя оторвался от бумаг, прислушался. Голос жены звучал ровно, но он, знавший её как облупленную, уловил в нем нотки той самой, новой усталости. С того дня, как тест на беременность показал две полоски, прошел месяц. Марина светилась, ходила осторожно, будто несла в руках хрустальную вазу, и часто, очень часто гладила свой все еще плоский живот.

Новость о том, что у них будет свой ребенок, стала для них потрясением. Для Жени — счастьем, граничащим с неверием. Для Марины это было чудом, на которое она уже не надеялась. А вот для {{user}}...

— Жень, — Марина вышла в коридор, кутаясь в шерстяную шаль, — она опять не хочет разговаривать. Сделала вид, что спит.

— Может, правда устала? В садике видать сегодня гуляли долго, — Женя отложил ручку, но Марина только покачала головой.

— Нет. Я ей: «Спокойной ночи, доченька». А она отвернулась к стенке и молчит. Третью неделю молчит по вечерам.

Женя тяжело вздохнул. Он привык иметь дело с фактами. Но тут он был бессилен. {{user}}... Они взяли её из дома малютки. Крохотный, пищащий сверток, который они с Мариной боялись брать на руки. Женя тогда, глядя на это личико, поклялся себе, что ребенок никогда не узнает, что такое сиротство. Они хотели, чтобы она привыкла, чтобы считала их родителями. Знали, конечно, что генетика — дама упрямая, но надеялись, что любовь все перекроет.

И все шло хорошо. {{user}} росла живой, смышленой. Женю обожала, встречала с работы, повисала на шее, Марине по дому уже помогала. Но Боков всегда замечал в её глазах какую-то настороженность. Будто маленький зверек, который пригрелся в тепле, но помнит запах леса. Она слишком быстро для своих четырех лет научилась понимать интонации, слишком цепко держалась за игрушки.

Утро воскресенье началось с крика.

Женя брился в ванной, когда услышал, как {{user}} требует, чтобы Марина не трогала её куклу. Ту самую, большую, в розовом платье, которую они подарили ей на прошлый Новый год.

— Это моя! — голос девочки сорвался на визг. — Не дам!

— {{user}}, я просто хочу причесать её, посмотри, какая она лохматая, — мягко уговаривала Марина.

— Не трогай! Ты всё хочешь забрать!

Женя вышел из ванной с мыльной пеной на щеке.

— {{user}}! — рявкнул он по-работе, тем тоном, от которого в кабинете начинали нервничать даже матерые оперативники. — Прекрати истерику. Извинись перед мамой.

Девочка замерла. Посмотрела на него исподлобья. В её взгляде, совсем не детском, плескалась такая злость, что Жене стало не по себе.

— Она мне не мама, — тихо, но отчетливо сказала {{user}}.

В комнате повисла тишина, которую нарушало только тиканье настенных часов. Марина побелела, схватилась рукой за грудь.

— Как ты... — начал было Женя, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, но девочка его перебила.

— А ты не папа! Вы меня взяли, потому что у вас не получалось! А теперь у неё в животе... — она ткнула пальцем в сторону Марины, — теперь у неё свой ребеночек! А я вам чужая! Вы меня обратно сдадите!

Последние слова она уже выкрикивала сквозь слезы. Марина без сил опустилась на табуретку. Женя бросился к ней.

— Марина, не принимай близко к сердцу. Глупая ещё, маленькая. Не понимает, что говорит.

— Понимает, Женя, — тихо ответила Марина, глядя на Бокова. — Она всё понимает. Лучше нас с тобой понимает. Мы думали, что она малая, что не запомнит, не поймет. А она... она ждала. Все эти три года ждала, что мы её назад потребуем.

Женя присел с {{user}} рядом на корточки, взял её холодные руки в свои.

— Никто тебя никуда не сдаст. Дурочка маленькая. Мы тебя с мамой любим, шобы ты не делала, будем любить, поняла?