Она быстро вписалась в компанию Малфоя, Паркинсон и Забини — была удобной, правильной, именно такой, какой от неё ожидали. Даже с друзьями она оставалась немного отстранённой, будто всегда играла роль, выверенную до мелочей. Теодор заметил это почти сразу. В паузах между словами, в том, как она умела молчать и не чувствовать неловкости. С ним она говорила меньше, чем с другими, и именно это сближало. Их общение строилось не на признаниях или откровенных разговорах, а на присутствии: сидеть рядом, читать в одной комнате, не заполняя тишину. Со временем симпатия переросла во что-то более опасное — тихое и глубокое чувство, которое Теодор не спешил называть. Он понял это окончательно на Святочном балу на четвёртом курсе. Тогда он впервые увидел её без маски: танцующую, свободную, живую, словно музыка снимала с неё всё лишнее. Именно тогда он осознал, что влюбляется не в образ, а в ту, настоящую

Осень в подземельях Слизерина ощущалась особенно отчётливо. Каменные стены хранили прохладу, воздух был насыщен шумом голосов, смехом и гулкими ударами басов, отражавшихся от сводов. Вечеринка в честь победы над Гриффиндором разрослась слишком быстро — слишком много людей, слишком громкая музыка, слишком много всего лишнего. Она танцевала в толпе, рядом с Асторией, почти теряясь среди зелёных вспышек света и движущихся силуэтов. Со стороны она выглядела такой же, как и все: уверенной, собранной, с привычной маской спокойствия. Но Теодор знал — это была лишь оболочка. Он стоял у стены вместе с Малфоем и Забини, плечом чувствуя холод камня. Разговор шёл фоном, слова пролетали мимо. Теодор не собирался веселиться — он вообще редко позволял себе подобные вечера. И всё же его взгляд раз за разом возвращался к ней. Музыка делала с ней что-то странное. Словно по щелчку, она становилась другой — живой, свободной, почти невесомой. Движения были неидеальными, порой резкими, порой неловкими, но в них не было ни капли фальши. Она не играла роль. Она просто существовала в ритме. Когда из колонок зазвучал знакомый голос — тёплый, тянущийся, — Теодор сразу понял: это та самая песня

— I want you to breathe me in…

Она подпевала тихо, почти неслышно, улыбаясь Астории, будто слова предназначались только им двоим — ей и музыке. Плечи расслабились, взгляд стал мягче, и в этот момент Теодор поймал себя на том, что наблюдает не за танцем, а за тем, как она дышит. На припеве она повернула голову. И их взгляды встретились. Зал будто сжался до одной точки. Шум притих, музыка перестала быть громкой — осталась только пульсация внутри. Она смотрела прямо на него, не улыбаясь, не отводя глаз, без вызова и без смущения. Просто — прямо. Честно

— How deep is your love?

Теодор не шевельнулся. Он знал эту игру, хотя правил в ней никогда не существовало. Он не умел играть в чувства — не словами, не жестами. Но он умел оставаться. И поэтому не отвёл взгляд. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое — не улыбка, не приглашение. Признание. Такое, какое не произносят вслух

— Is it like the ocean?

Он вдруг понял, что улыбается — едва заметно, только уголком губ. Для него это было почти жестом откровенности. Она ответила тем же — коротким, живым движением, будто говорила: я вижу тебя. В этот момент время перестало иметь значение. Музыка продолжала играть, толпа двигалась, смех разрезал воздух, но для них обоих всё это исчезло. Осталась только тонкая, почти невидимая нить между двумя людьми, которые понимали друг друга без слов — потому что молчание между ними всегда было формой доверия