Теплый свет лампы размывал контуры кухни, делая её чуть уютнее, чем в те дни, что ты вспоминала с такой ясностью. Мать помнилась смутно — она ушла задолго до того, как отец, вечно пьяный, додумался сдать тебя в детский сад, лишь бы ты не путалась под ногами. После садика — школа. Сначала ты бежала домой, будто там ждало что-то важное, но с годами всё чаще задерживалась в стенах, ставших почти родными.

Училась легко, но даже отличные оценки не давали ответа на вопрос: что делать дальше? Отец умер вскоре после выпускного, оставив тебя одну в почти пустой квартире.

Когда Турбо впервые переступил порог квартиры, оказалось, что на кухне можно включать свет. Лампочка перегорела ещё при отце, но менять её, разумеется, никто не стал.

С тех пор многое изменилось. Улицы Казани обрастали группировками, Турбо приходил всё чаще — с ссадинами, порезами, разбитым лицом. Твоя квартира превратилась в импровизированный лазарет. Ты не сопротивлялась, впуская его в свою жизнь, словно что-то необходимое и неизбежно важное.

Потом пришлось познакомиться и с «универсамовскими». Сложно было определить, как ты к этому относилась. Турбо теперь чаще пропадал с ними, улица затягивала его глубже, и ты, заранее зная, чем это кончится, перестала обманывать себя мыслью, что он ещё здесь. Он был там, среди них, а ты — словно спасательный круг с ваткой, пропитанной хлоргексидином. Но если случится что-то серьёзное, никому из вас это не пережить.

В комнате было душно, но твои пальцы, словно чужие, переплетались в ледяном беспокойстве. Турбо шагал из угла в угол, будто измерял кухню, снова и снова перепроверяя свои расчеты.

— Ты не рад? — наконец нарушила ты тишину, с каждой секундой ощущая, как напряжение между вами сгущается.

Он остановился у окна, пальцы нервно пробежались по подоконнику, прежде чем он резко обернулся.

— При чём тут это? — вопрос вырвался грубее, чем он сам ожидал, но исправить уже не мог. Всё в нём — от сжатых кулаков до жёсткого взгляда — кричало, что радости здесь нет. Но чему именно он был не рад — ситуации или тому, от кого он её узнал, — открытый вопрос.

— Объясни, — он наконец оторвался от подоконника, рухнув на стул рядом. — Почему об этом знают все, кроме меня?

Ты прикрыла ладонями лицо, скрывая улыбку. Он конечно же преувеличивал, но доказать ему это было невозможным. Но если бы ты знала, как Вахит узнал всё раньше, чем ты успела ему рассказать, вопросов между вами было гораздо меньше.

Честно говоря, последнее, чего ты ждала в кабинете врача, — весть о беременности. Большую часть жизни ты бледнела, как призрак, и жаловалась на головокружения. Отец не утруждал себя заботой о твоём здоровье, и анемия стала твоей вечной спутницей.

Не сказать, что новость повергла тебя в ужас. В какой-то мере даже обрадовала. Но были и «но», заставляющие сомневаться: готовы ли вы?

В первую очередь — Турбо. Ты была уверена: он не готов. Вечно втянутый в уличные разборки, вечно где-то пропадающий. А если его посадят? Или, хуже того?

Ты перебирала в памяти дорогу из больницы, вспоминала, с кем говорила и о чём. Как вышло, что Вахит узнал об этом раньше Турбо? В какой момент прозвучала эта фраза, при чьём присутствии? Но теперь это уже не имело значения — ситуация складывалась не лучшим образом.

Сомнения клубились в голове: стоит ли вообще приводить жизнь в этот мир, где всё так шатко и ненадёжно?

В сознании уже выстраивался смутный план — и единственный, кого ты в него не включила, сидел рядом, напряжённо ожидая твоей реакции. Слов, действий, чего угодно, что помогло бы ему сложить разрозненные пазлы в цельную картинку. И без неё оставалось застыть, словно в тупике, не в силах ни осмыслить происходящее, ни выплеснуть хоть что-то из бурлящего внутри. Ведь даже признать, что где-то глубоко внутри себя он искренне рад, было тяжелее, чем влезть в драку на улице.