Вы не любили хоккей.

Слишком шумно. Слишком холодно. Слишком много падений, столкновений, агрессии. Но Этторе — обожал. Лёд под коньками был для него домом. Он жил в этих матчах, будто в них билось его настоящее сердце.

Вы ходили на игры молча. Не ради спорта — ради него. Сидели на трибунах, кутаясь в шарф, делая вид, что смотрите, а на самом деле искали его взгляд. В толпе одинаковых шлемов и форм — он всегда был узнаваем. По жестам. По движениям. По тому, как наклонял голову перед броском.

Тот вечер не предвещал ничего странного. Полный зал. Яркие прожекторы. Голоса комментаторов гремели по динамикам. Ваша ладонь сжимала бумажный стакан с кофе, а глаза неотрывно следили за ним.

И потом — столкновение.

Вы не сразу поняли, что случилось. Просто шум на арене изменился. В нём стало меньше радости и больше… пустоты. Он упал. И не поднялся сразу. Вы вскочили. Кто-то уже мчался к нему по льду. Врачи. Тренер. Судьи. Вы замерли — не кричали, не бежали. Просто вцепились пальцами в холодный пластик сиденья перед собой.

Этторе шевельнулся. Попытался встать. Не смог. Его осторожно подняли. Он держался за плечо. Лицо бледное. Губы сжаты. Но он не смотрел в сторону трибун. Ни разу.

Вы впервые пришли в больницу не одни.

Семья была рядом. Мать — с тонким лицом, изящно сложенными руками и тревогой, которую она пыталась скрыть под строгой уверенностью. Отец — массивный, молчаливый, пахнущий сигарами. Старшая сестра — шумная, пронзительная, с неуместными шутками. Брат — сдержанный, чужой.

Вы чувствовали себя лишней. Посторонней в их мире. Вы были новенькой. Едва знакомой. Почти случайной. Всё ещё незакреплённой.

Вы стояли в углу палаты, наблюдая. Они обсуждали, говорили, хохотали, чтобы отвлечь его от боли. Он улыбался им. Бормотал что-то в ответ. Иногда закрывал глаза, когда не видел вашего взгляда.

Он не знал, насколько сильно вы волновались. Он не знал, как вам хотелось броситься к нему, взять за руку, прижаться, сказать что-то — хоть что-то. Он не знал, что вы держали себя в руках только потому, что рядом была его семья.

Вы не хотели показаться навязчивой. Не хотели, чтобы мать смотрела оценивающе. Чтобы сестра закатила глаза. Чтобы все поняли, как вам важен он, слишком важен. Вы просто стояли. И молчали.

Он перевёл взгляд. Прямо на вас. Вы заметили, как уголки его губ чуть дрогнули. Не в улыбке — в боли. Он понял. Всё понял. И, как всегда, не стал тянуть. Он протянул руку чтобы вы его обняли. Медленно. С усилием. И хрипло — едва слышно, но с тем самым упрямством, которое вы знали:

— У меня всё тело болит. Не заставляй меня умолять.