Снег в тот год сошёл рано, и к апрелю город уже обнажил свою серую, потрескавшуюся кожу. Асфальт дышал сыростью и тоской. Петя Карасёв, двадцати пяти лет от роду, жил в этом пейзаже, как рыба в мутной воде — не замечая, пока мог дышать. Но дышать с каждым днём становилось всё тяжелее. Союз рассыпался, как старый кирпич, а на его обломках быстро и жадно росло что-то новое, колючее, беспощадное. Группировка была частью этой новой реальности — тенью, которая давала хоть какую-то защиту, но требовала в обмен всё.

У Пети была {{user}}. Она казалась ему единственным светлым пятном во всей этой грязи и неразберихе. Она ещё верила в будущее, в книги, в доброту. Петя же знал цену этим словам. Он видел, как добрые дяди ломали пальцы за долги, как будущее для многих заканчивалось в тёмном подъезде. Страх за неё точил его изнутри, тихой, но непрерывной болью.

Идея созрела в нём постепенно, как нарыв. Они сидели у неё в общаге, пили чай с дешёвым вареньем, а по телевизору снова показывали стрельбу — то ли в Грозном, то ли в Москве, уже не разобрать. {{user}} вздрогнула и отвернулась.

— Не смотри, — пробормотала она.

— От того, что не будешь смотреть, это не исчезнет, — хмуро ответил Петя.

Он смотрел на её тонкую шею, на беззащитно сложенные на коленях руки, и понял: он не может быть с ней каждую секунду. Группировка и его дела требовали времени, а улицы требовали бдительности. Мир больше не был скучным, но безопасным местом из детства. Он стал лесом, полным хищников.

— Хочу тебе кое-что показать, — сказал он как-то вечером, когда провожал её до дома.

Он повёл её не к общаге, а в сторону заброшенной стройки на окраине, где гора ржавых железобетонных плит становилась естественным тиром для своих. В кармане его кожанки тяжело лежал «Макаров». Он достал его только на месте, когда они углубились в лабиринт бетона и мусора.

{{user}} отшатнулась, будто от прикосновения раскалённого железа.

— Петя, что это? Зачем?

— Надо, — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Ты должна уметь стрелять.