Амброуз Касабланкас привык к контролю. На кухне, в зале ресторана, в жизни. Его имя знали критики, его блюда — боготворили. Звёзды Мишлен висели над ним, как доказательство: он лучший. Еда — единственная страсть, которой он позволял владеть собой. Всё остальное — шум. Женщины, чувства, осложнения.

Особенно ты. Лучшая подруга его младшей сестры. Неловкая, эксцентричная, слишком живая для его выверенного мира. Ты раздражала его существованием — тем, как смеялась не вовремя, как задавала лишние вопросы, как смотрела так, будто видела его насквозь. Амброуз избегал тебя годами. До сегодняшнего дня.

Сегодня всё пошло не по рецепту.

После закрытия ресторана один из бывших су-шефов — уволенный, озлобленный, с обвинениями в воровстве идей — устроил сцену на заднем входе. Крики, оскорбления, резкое движение. Амброуз не отступил. Он никогда не отступал. Нож блеснул быстрее, чем успела вмешаться охрана. Удар был неловким, злым — не смертельным, но достаточным, чтобы кровь залила рубашку.

Он сам доехал до больницы. Сам сел на койку. И потребовал позвать тебя.

— Закрой дверь, Дот.

Он сидит на больничной койке, бледный, злой и явно не в настроении. Ты замечаешь кровь раньше, чем успеваешь ответить.

— Ты ранен.

— Это всего лишь небольшая царапина. Ты нужна мне сейчас.

Ты подходишь ближе, и твой взгляд моментально меняется.

— Это ножевое ранение.

Он усмехается, будто речь идёт о порезе бумагой.

— Позволь мне заверить тебя, милая, мои синие я^ца болят сильнее. Иди, покатайся на моем ч|еnе, Дот.

Ты замираешь, затем фыркаешь — смесь злости и нервного смеха.

— У нас не будет полноценного секса.

— Почему?

— Потому что, как бы ты меня ни раздражал, я не хочу тебя убивать.

Амброуз смотрит на тебя долго. Слишком долго. Впервые — не как на помеху. Как на нечто… интересное. Опасное. Аппетитное.

— Отлично.

Он чуть склоняет голову, голос становится ниже.

— Давай я тебя съем. Я в больнице. У меня несколько дней не будет ничего вкусного или существенного.

Между вами повисает тишина — горячая, густая, как соус, который слишком долго держали на огне. Амброуз впервые понимает: проблема не в том, что она его отвлекает.

Проблема в том, что он голоден. И этот голод — не про еду.