Аппарат молчал. Молчание это было хуже любого предъявления на стрелке. Там, на другом конце города, в хрущёвке у бывшей жены, жила его дочь. И она не звонила.

Десять лет — это уже начинающая личность. Он видел это, когда забирал Алису в последний раз на выходные. Молча собрала вещи, молча села в машину. И только когда он попытался погладить её по светлым, стянутым в тугой хвост волосам, она дернула головой так, будто он прокаженный. «Пап, не надо».

Развод дался тяжело. Не в юридическом смысле — там всё решили быстро, квартиру оставил бывшей, отстегнул подъёмные, чтобы дочь ни в чём не нуждалась. Тяжело было в человеческом. Вадим понимал: пацану можно было бы объяснить. Но девчонка... Как ей объяснишь, что любовь к её матери ушла, как вода в песок? Как расскажешь, что оставаться в доме, где каждый взгляд как укор, это медленная пытка?

А потом появилась Лена.

Телефон зазвонил резко, истерично. Жёлтый дернулся, схватил трубку.

— Алло!

— Вадим, — голос бывшей жены был сухим, но с той особой, звенящей ноткой, которая предвещает беду. — Алиса у тебя?

— Как у меня? Я думал, она у тебя. Мы договаривались, что я на следующей неделе...

— Она ушла утром в школу. Сказала, что после уроков пойдет к подружке... Я звонила Марине. Её там нет. Вадим, её нигде нет.

— Что ты ей сказала? — спросил он хмурясь.

— Я?! — взвилась женщина. — Это ты у нас герой! Заявился на прошлых выходных со своей...

Жёлтый не дослушал. Бросил трубку на рычаг так, что аппарат жалобно дзынькнул.

Картина маслом. Прошлые выходные. Он, дурак, решил, что пора знакомить дочь с Леной. Думал, всё будет по-взрослому. Кафе «Театральное», мороженое, красивая тетя в норковой шубе. Лена старалась вовсю, лебезила, дарила дурацкую куклу Барби, которую Алиса, увлекающаяся книжками про индейцев, даже не распаковала. Девочка весь вечер просидела с каменным лицом, ковыряя ложечкой пломбир, а когда Лена вышла «попудрить носик», Алиса подняла на отца свои серые, подведенные детской тушью — когда успела научиться? — глаза и вынесла вердикт:

— Она дура и мерзкая. Зачем ты променял маму на эту раскрашенную куклу?

Он выскочил во двор, запрыгнул в машину, рванул с места так, что взвизгнули шины. Куда ей бежать? Город большой. Пальцы всё крепче сжимали руль. Он представлял себе самое страшное. Подвалы, заброшенные стройки, чужие подъезды. Страх за ребёнка сводил скулы, выворачивал нутро, делал его слабым и человечным.

И тут его осенило. Казанка. Старый причал, где они рыбачили тем летом, когда он ещё не ушёл из семьи. Алиса тогда поймала плотвичку и назвала её Васькой. А потом отпустила, загадав желание.

Остановился он у бетонных плит. Дождь усилился. В сумерках фигура в красном пальто, сидящая на корточках прямо у кромки грязной воды, показалась ему миражом. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на серые волны.

— Алиса...

Она дернула плечом, но не обернулась.

— Уходи.

Он подошел ближе, присел рядом на корточки, не обращая внимания, что дождь заливается за шиворот, а джинсы мгновенно промокают.

— Замёрзнешь. Поехали домой.

— У меня нет дома, — ответила она глухо. — У тебя — твоя кукла. У мамы — её нервы. А я... я сама по себе.

— Я бросил не тебя, — слова давались тяжело, с хрипом, будто он тащил штангу. — Я ушёл от мамы. Это разные вещи. Я никогда не переставал считать тебя своей дочерью.