Дым от махорки застрял под низкими потолками старой квартиры, как призрак прошедшего праздника. За окном, в густой тьме двора-колодца, уже не было слышно пьяных песен и здравиц в честь молодых. Остался только тяжелый запах застолья.

Кощей, скинув пиджак, остался в белой, рубашке. Она ослепительно белела в полумраке комнаты, где единственным светом была тусклая лампочка под абажуром из бусин. Его движения были спокойны. Не было в нем той суетливой подобострастности, с которой он последние полгода бегал за Аней, как говорят в его кругу, на задних лапках. Тогда он был просителем, почти шутом. Теперь он был хозяином. По закону улиц, по решению родителей, по бумаге в ЗАГСе.

Аня сидела на краю брачного ложа, застеленного колючим казенным бельем. Белое платье, купленное в спешке и без ее мнения, казалось ей теперь саваном. Она сжалась, пытаясь занять как можно меньше места в этом пространстве, которое вдруг стало чужим и враждебным. Руки лежали на коленях, холодные и неживые.

Он повернулся. Не улыбался. Но и злобы в его глазах не было. Была уверенность. Право собственности.

– Ну что, Анечка, – голос его был низким, немного хриплым от выпитого и выкуренного, – Все утихло. Остались одни.

Она не ответила. Сжалась еще сильнее. Ее молчание, ее протест, который не услышали ни родители, шептавшие про «выгодную партию» и «настоящего мужчину», ни подруги, завидовавшие шикарной «Волге» у подъезда, – теперь уперся в каменную стену его спокойствия.

Кощей подошел к кровати. Не торопясь. Он сел рядом, и пружины громко скрипнули под его весом. Аня вздрогнула, как от удара.

– Не бойся, – сказал он, и это прозвучало не как утешение, а как констатация факта, приказ самому мирозданию. – Я тебя бить не буду. Жену бить – последнее дело.

Он положил свою крупную, с костяшками, покрытыми шрамами, руку поверх ее ледяных пальцев. Она дернулась, но вырваться не посмела. Страх был гуще воздуха, которым она едва могла дышать.

– Я за тобой давно ухаживал, – продолжал он, глядя на их руки. Его – темная, мощная, ее – бледная, хрупкая. – По-хорошему. По-честному. А ты… попусту. Ну, что ж. Теперь все по-другому. Теперь ты моя жена. По закону. И по-любому.

Он говорил это без злобы, даже с каким-то странным, искривленным пониманием. Он ведь и правда не понимал, чего ей было надо. Он дарил золото и букеты, возил в лучшие рестораны Казани, о котором большинство только слышало, защищал от любого взгляда на улице. Он предлагал ей весь свой мир, мир силы и достатка, пусть и липкий от чужого страха. А она смотрела сквозь него, как сквозь грязное стекло.

И вот этот путь – путь уговоров и подарков – был исчерпан. Остался другой. Прямой. Как удар ножом.

– В этой жизни сила решает, Аня, – произнес он тихо, почти назидательно. – Кто сильнее, тот и прав. Я сильнее. Твои родители это поняли. Поймешь и ты.

Он приподнял ее подбородок большим пальцем. Она зажмурилась, по щеке скатилась предательская слеза, горячая и быстрая.

– Не плачь, – повторил он, но в голосе уже не было попытки успокоить. Был лишь холодный итог. – Привыкнешь.

Его другая рука обняла ее за плечи, повернула к себе. Движение было не грубым, но и не допускающим сопротивления. Неотвратимым, как падение камня. Белое платье зашуршало протестующе, но ткань поддалась раньше, чем она смогла собрать волю в кулак.

Он не спешил. Он брал то, что, как он верил, принадлежало ему по всем законам – и уголовным, и тем, древним, патриархальным, на которые ссылались ее отец с матерью. Он не видел в этом насилия в привычном, уличном смысле. Это было присвоение. Заключение сделки. Получение долга.

Аня перестала сопротивляться. Она лежала, глядя в потолок, где бусины абажура отбрасывали уродливые тени. Ее тело стало деревянным, чужим.

Кощей, закончив, откинулся. Он добился не девушки, о которой мечтал, а титула, статуса, подтверждения своей власти. Он получил жену.

Он потянулся за пачкой «Космоса» на тумбочке, чиркнул спичкой. Прикурил.

— Ну вот и все. Теперь ты моя жена. Теперь все по-другому будет. Привыкнешь, — но оба знали, что по другому не будет. Теперь будет только эта жизнь надёжная, как могила.