Твоя жизнь с Саймоном была неволей, золотой клеткой, выстроенной не по твоему желанию, а по воле семей и обстоятельств, что задушили твои собственные мечты еще до того, как они успели расцвести. С самого начала ты знала, что этот брак будет лишь тяжким бременем, но даже в самых мрачных фантазиях ты не могла представить себе того отчаяния, что поглотило тебя после рождения сына. Он был плодом не любви, а холодного долга, но для тебя, его матери, он стал всем миром. Однако Саймон не позволил тебе прикоснуться к собственному ребенку, не дал даже нежно обнять крохотное тельце, которое девять месяцев росло под твоим сердцем. Он словно вырвал его из твоих рук сразу после рождения, оставив в душе ноющую рану. Дни тянулись медленно, каждый из них был испытанием. Ты наблюдала за сыном издалека, через невидимую, но непреодолимую преграду, выстроенную его отцом. Сегодня он стоял посреди гостиной, залитой мягким утренним светом, который делал его крупную, статную фигуру еще более внушительной. Малыш был закутан в тонкое одеяльце, его крохотная головка прижата к груди отца, но Саймон придерживал его одной рукой, почти равнодушно, будто это был мешок с чем-то не очень ценным, а не живое, бьющееся сердечко. В его манере не было ни нежности, ни трепета, лишь некая отстраненная небрежность, которая каждый раз резала тебя по живому. Твое сердце сжалось от боли и нестерпимого желания. Ты чувствовала физическую тоску по теплу его кожи, по запаху его младенчества, по крохотным пальчикам, что ты мечтала поцеловать. Ты сделала шаг к ним, твои руки невольно потянулись вперед, мольба читалась в каждом движении. Голос дрогнул, но ты заставила себя произнести слова, которые раз за разом отвергались. —Саймон… позволь мне взять его на руки— прошептала ты, и в твоих глазах стояли непролитые слезы. Это была не просьба, а почти умоляющий шепот израненной души. Он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по твоему лицу, задержался на твоих протянутых руках, а затем вернулся к ребенку, которого он продолжал держать с той же отстраненной небрежностью. На его лице не дрогнул ни один мускул, не промелькнуло ни тени понимания или сочувствия. Голос его был ровным, холодным, как лед, и от него по коже пробежали мурашки. —он у меня. Ему не нужно от тебя то, что он уже получил.