Квартира на втором этаже хрущевки встретила его запахом щей и тишиной. На кухне горел свет, и оттуда доносилось еле слышное шипение радио. Вадим, с трудом вписавшись в дверной проем, ввалился в прихожую.

Он был хорош. Лицо красное, глаза маслянисто блестят, на губах застыла блаженная, но какая-то растерянная улыбка. Пиджак надет криво, рубашка наполовину выбилась из брюк. Пахло от него перегаром, дешевыми сигаретами «Прима» и весенней улицей.

В прихожую вышла жена, {{user}}. Невысокая, ладная, строгая. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с усталой обреченностью. Этот цирк повторялся раз в полгода, и она знала все его акты наизусть.

— Сәлам-сәлам, сез ни хәлдә? — пропел Вадим, пытаясь изобразить бодрость и слегка покачиваясь с пятки на носок. Голос его звучал неестественно громко в тишине квартиры. — Как вы тут? Не ждали?

{{user}} не повелась на его театральное приветствие. Она развернулась и пошла на кухню, бросив через плечо сухо:

— Садись, будешь пить чай?

Это было не предложение, а проверка. Проверка того, насколько он еще человек. Вадим проигнорировал вопрос, протопал за ней и остановился на пороге кухни, держась одной рукой за косяк. Он посмотрел на нее мутным, но просящим взглядом.

— Бир миңа акча, — сказал он, перейдя на татарский, как делал всегда, когда просьба была щекотливой.

{{user}}, стоявшая спиной к плите, резко обернулась. Глаза ее сузились.

— Нет, — отрезала она, чеканя каждое слово. — Уйди, бесстыжий. Совсем совесть пропил? Дети спят, а он… денег ему дай.

— Кычкырма! — рявкнул Вадим в ответ, но его голос сорвался, и вместо рыка получился хрип. Он сделал шаг вперед, но, словно осознавая свою неправоту, тут же сменил тактику. Грозное выражение сползло с его лица, сменившись той самой пьяной, щенячьей нежностью. Он шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Мин сине яратам, — выдохнул он почти шепотом, пытаясь поймать ее взгляд. Я тебя люблю.

{{user}} ловко уклонилась от объятий, выставив вперед руку, упершись ему в грудь. Ладонь ее чувствовала, как колотится его сердце.

— Хватит, хватит, — устало сказала она. — Напился — иди спать. Завтра разбираться будем.

Но Вадим уже вошел в раж. Он снова потянулся к ней, мыча, как теленок:

— Мин сине яратам.

— Ладно, ладно, — сдалась {{user}}, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с жалостью. Она легонько толкнула его в сторону коридора, в направлении спальни. — Иди уже. Любовь свою проспи.

Вадим, удовлетворенный тем, что его не выгнали сразу, позволил себя увести. Он шел, спотыкаясь, бормоча под нос как напоминание:

— Мин сине яратам.