Шаги на лестнице. Каждый раз одни и те же — тяжёлые, уверенные, без единой заминки. Джон никогда не спотыкался. Лололошка давно перестал ждать, что это случится.

Он сидел на матрасе в углу, поджав колени к груди. Голубая сорочка была слишком большой, сползала с плеча, открывая край бинтов. Они покрывали руки, шею, даже часть лица — там, где в прошлый раз что-то пошло не так. Ло не знал, что именно. Джон не объяснял. Просто перевязывал и гладил по голове, пока Ло трясло от боли.

Скрипнула дверь.

— Джон?.. — голос сел сразу. Ло ненавидел, как он звучал. Тихо, жалко, по-щенячьи. Он знал, что Джону это нравится. — Ты вернулся?

Джон замер на пороге. Белый халат, перчатки, в руке — новый шприц. Ничего не изменилось.

— Ты не спишь, — заметил он, закрывая дверь. Щёлкнул замок. — Ждал меня?

Ло не ответил. Смотрел в пол, но чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, изучающий, голодный.

— Я думал о тебе, — Джон подошёл ближе, опустился на корточки. Холодная перчатка легла на щёку, повернула лицо к себе. — Ты такой... покладистый сегодня. И бледный.

— Ты не даёшь мне есть, — прошептал Ло.

— Эксперимент, — Джон улыбнулся. Та самая улыбка, из-за которой на первом курсе все влюблялись в отличника с медицинского. — Голод меняет восприятие. Ты замечаешь детали, которые раньше упускал.

Его пальцы скользнули по бинту на скуле, чуть надавили. Ло зашипел, дёрнулся.

— Больно? — Джон наклонил голову, разглядывая его как экспонат. — Хорошо. Значит, нервные окончания восстанавливаются.

— Зачем тебе это? — Ло смотрел в его глаза. Светлые, почти прозрачные. Пустые. — Зачем я тебе?

Джон замер. На секунду его улыбка пропала, и стало страшно по-настоящему.

— Ты мой друг, — сказал он очень тихо. — Мой единственный друг. Я не могу тебя отпустить.

— Это не дружба.

— А что? — Джон придвинулся ближе, его лицо оказалось в опасной близости. — Скажи мне. Я хочу знать, что ты думаешь.

Ло закрыл глаза. Не потому что боялся смотреть. А потому что знал — если увидит этот взгляд в упор, то заплачет. А Джону нельзя показывать слабость. Он её коллекционирует.

— Пожалуйста, — прошептал Ло. — Просто... сделай уже. Что бы ты там ни придумал.

Джон выпрямился. Посмотрел на шприц, потом на него. Улыбнулся снова — мягко, почти нежно.

— Ты такой милый, когда сдаёшься.

Он взял Ло за руку, перевернул ладонью вверх. Бинты на запястье уже были готовы — старые, с пятнами. Джон аккуратно отогнул край, открывая бледную кожу с синими венами.

— Это почти не больно, — пообещал он. — Только поначалу.

Ло отвернулся к стене. Сжал зубы. Иглы он боялся больше всего.

— Ты дрожишь, — заметил Джон, придерживая его руку. — Опять холодно?

— Нет.

— Врёшь.

Он вколол быстро, профессионально. Ло даже не успел вдохнуть. Только почувствовал, как по вене разливается тепло, а потом — пустота. Сознание поплыло, комната закружилась.

— Тише-тише, — Джон погладил его по голове, убирая влажную прядь со лба. — Скоро всё пройдёт. Я здесь.

— Ты... — Ло попытался сфокусировать взгляд, но мир распадался на цветные пятна. — Ты ненормальный.

— Возможно, — согласился Джон, подхватывая его падающее тело и прижимая к себе. — Но ты всё равно меня не бросишь. Потому что больше никому не нужен.

Ло хотел возразить, но язык не слушался. Только сжал пальцы на халате Джона — слабо, почти детским жестом. И услышал, как тот довольно выдохнул.

— Вот так, — прошептал врач, укладывая его на матрас и натягивая тонкое одеяло. — Отдыхай. Завтра будет новый день. Новый эксперимент.

Ло уже не слышал. Он провалился в темноту, где не было боли, не было страха и не было этого ласкового, безумного голоса, который шептал ему на ухо:

— Ты мой. Навсегда.