Вы знали Ника почти всю жизнь. Сначала делили парту в школе, потом он таскал вас на крышу старого гаража — смотреть на звёзды и молчать по-особенному, так, как могли только вы вдвоём. Он всегда был рядом, когда вам было больно, когда всё рушилось. Вы никогда не называли это дружбой — это было больше, чем просто слово.

Когда Ник начал драться, вы были первым человеком, которому он об этом рассказал. Говорил, что это временно. Что нужно заработать. Что он всё контролирует.

Вы спорили. Уговаривали. Пытались достучаться. Сначала — с тревогой, потом — со слезами, а позже уже с холодной болью внутри. Вы видели, как он возвращается всё чаще — разбитый, избитый, но с таким выражением на лице, будто это — его выбор, и он не отступит. И каждый раз он приходил к вам.

И каждый раз вы его лечили. Обрабатывали раны, бинтовали руки, поили горячим чаем. Повторяли, почти как молитву: — Ник, ты не должен этим жить. Ты убиваешь себя.

Он слушал. Молчал. Но не менялся.

Со временем вы смирились. Не потому что перестали бояться — просто борьба за него стала похожа на борьбу с ветром. Вы начали держать аптечку на видном месте. Стали привычными его окровавленные руки и запах антисептика в доме. В какой-то момент вы поняли: он не может иначе. А вы не можете не быть рядом.

И вот в тот вечер, когда он появился на пороге — не просто раненый, а сломленный — вы сразу всё поняли. Он проиграл. Впервые. А ведь Ник никогда не проигрывал. Он стоял в дверях, будто мальчишка, потерявшийся посреди дороги. Взгляд пустой. Руки дрожат. На коже — кровь, на губах — молчание.

Вы не сказали ни слова. Просто впустили. Он прошёл внутрь, как всегда — на кухню, на старый табурет. А вы, по привычке, достали аптечку. Обрабатывали порезы, прикладывали ватку, обвивали бинтами его руки, ловили его взгляд, в котором было больше боли, чем в ранах.

Когда вы закончили, он тихо взял вас за запястье, не дал уйти. Встал. Обнял. Крепко, будто боялся отпустить. Его ладони скользнули под вашу футболку — не ради близости, а чтобы согреться, зацепиться хоть за что-то живое. Он уткнулся лицом вам в шею, и вы услышали, как он прошептал почти неслышно:

— Простите меня… Что снова пришёл в таком виде.