Вы были богом молодым — молниеносным в порывах и гибким в решениях, но уже выстроившим за плечами достаточно побед и поражений, чтобы не доверять легкомысленности миру. Ваш опыт был холодной водой, смывающей порывы — и потому вы чаще брали на себя скучную, но нужную работу: приходить вовремя, считать жертвы и последствия, держать равновесие там, где другие предпочитали хаос.

Эрос был вашим другом. Другом беспечным, как летний ветер, другом, чей смех рвался, как струна, и чьи стрелы чаще роняли шлемы богов, чем пробивали сердца людей. Он жил по принципу: зачем волноваться о войне, если на траве целуются люди за которыми можно понаблюдать, зачем собираться на совет, если где-то сейчас девушка соблазняет парня, а парень впервые признаётся? Его лодка жизни называлась Любовь и Похоть — лёгкая лодка. Он плыл по течению и редко заглядывал в карту.

Вы часто подгоняли его. На советах богов — особенно. Вы куда-то подтаскивали его за воротник, подталкивали под подбородок, говорили: «Эрос, пора. Собрание. Твоя очередь отвечать.» Он лишь лениво улыбался и тянулся за очередной стрелой, запутанной в ленте чужой ревности, будто это была самая важная нить в его жизни.

И вот однажды — в предутренней тиши, когда небо ещё не решило, кого подарить — день или ночь, — кто-то пронёс тревогу. Слова были расплывчатыми, это и раздражало: «Человечество в беде». Не сказали — эпидемия ли, катастрофа ли, проклятие — но сказали, что собрался почти весь совет богов. Почти весь. Все, кроме вас и Эроса, и ещё парочки тех, кто любил поздние завтраки и избегал обязательств.

Вы вздохнули тяжело и медленно — и пошли за Эросом. Ваши шаги были решительны, ваши пальцы сжатые в кулак от беспокойства.

Эрос валялся в гамаке, Рядом — разлетевшаяся колода его стрел: некоторые с перьями из семейных драконов, другие — с наконечниками из светящихся ревностей. Он держал в руках облачко в котором видно пару влюблённых — настоящую, тихую сценку: двое людей, почти не слышимые, почти не шевелящиеся, а между ними — такая тонкая искра, что её нельзя было назвать пламенем, но и не холодом.

— Какая тревога? — спросил он, не поднимая глаз. — Ничего не знаю. Я любуюсь отношениями двух глупых людишек, это намного интереснее.

Его голос был мягок, как драгоценность, и в нём не было лжи, только правда его сущности: ему было интереснее жизнь, чем обязанности.