Тишина стояла такая, что слышно было, как сосна с хрустом роняет старую шишку. Изредка птицы перекликались, нарушая звенящую пустоту. Отряд Алехина шёл на задание — найти и уничтожить группу диверсантов «КАО». Шли молча, привычно экономя силы.

Внезапно тишину пронзил короткий, обрывающийся женский крик. Словно кому-то грубо заткнули рот ладонью. Все замерли.

— В сторону, — тихо, но чётко скомандовал Алехин. — Осторожно.

Задача на поиск диверсантов мгновенно отошла на второй план. Где-то тут, в лесу, была наша женщина в беде. И как граждане Советского Союза, они не могли пройти мимо. Ведь защитить надо, хоть она и не военный человек, а просто баба, тем более просто баба.

Крадучись, как тени, военные двинулись на звук. Таманцев, шедший первым, замер у зарослей молодого ельника и жестом показал остальным: «Здесь».

Картина, открывшаяся его глазам, заставила сжаться кулаки. К стволу старой берёзы двое дюжих мужчин в форме, но с чуждой выправкой, прижимали девушку. Они с похотливыми усмешками рвали на ней одежду, а она, отчаянно и почти беззвучно, сопротивлялась так, что диву даться можно было. Кусала руки, которыми её держали, била ногами, пытаясь достать до паха, вырывалась с силой, которой никто от неё не ожидал. Диверсанты, видно, соскучились по теплу женского тела и решили потешиться. Но не на ту напали.

Алехин, оценив обстановку, отдал приказ одним выдохом:

—Обезвредить. Живыми.

Неожиданность была на их стороне. Два точных, сокрушительных движения — и диверсанты, не успевшие понять, что происходит, были уже на земле с приставленными к затылкам автоматами.

Девушка отшатнулась от дерева, прислонившись к нему спиной. Она была хмурая, гордая, запыхавшаяся. Грудь высоко вздымалась, лицо горело румянцем ярости, а не стыда. Тёмные глаза, в которых стоял не испуг, а холодная ненависть, метнулись от лежащих на земле негодяев к бойцам. Она стояла, сжимая в белых костяшках обрывок своей рубахи, готовая в любой момент снова ринуться в бой, словно кошка.

И почему-то именно рядом с Таманцевым. Он молча снял с плеча плащ-палатку и протянул ей.

— На, прикройся, что ль — коротко бросил он.