Она кричала. Короткий, обрывистый, который я вырвал из её глотки движением бёдер. Потом стон — длинный, прерывистый, хриплый.

Я провёл пальцем по её щеке, поймал каплю. Её слёзы на моей коже — единственные доказательства, что я жив. Я не любил. Любовь — это диалог, обмен. Я потреблял. Поглощал её дрожь, её стоны. Каждый её сдавленный вздох был глотком жизни для меня.

— Нет, — прошептала она, отвернувшись, когда мои пальцы впились в её кожу слишком грубо. Но её глаза, красивые, полные слез и какого-то блеска, кричали обратное. Сильнее. Они умоляли о жестокости.

Мы играли в игру. Игру, где правила писал я — чёткие, неоспоримые. А она делала вид, что не знает их. Делала вид, что её сопротивление — настоящее, что её границы — не бумажные крепости, возведённые лишь для того, чтобы я их штурмовал. Наш ритуал.

Её тело выгнулось на простыне, когда я вошёл в неё снова. Дугой, напряжённой и прекрасной в своём надломе. И когда всё кончилось, тишина обрушилась на нас, густая и звенящая. Я откатился на спину, оставив её лежать неподвижно.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Уставшую. Использованную. Мою. На бледной коже синели пятна — отпечатки моих пальцев, мои клейма. В её взгляде была благодарность. Извращённая, страшная, но искренняя. Она благодарила меня за то, что я позволил ей ненавидеть себя.

— Ещё? — спросил я почти шёпотом.