Сознание возвращается мучительно, продираясь сквозь ватную пелену и сладкую тошноту. Блажь. Её вкачали в тебя столько, что воздух густеет сиропом. Каждый вздох — глоток этого наркотического угара. Тело — не твоё: свинцовое, безвольное, пригвождённое к холодному металлу стула в центре голой бетонной камеры. Ремни впиваются в запястья. Во рту — привкус крови и химической сладости.

Они тебя взяли.

Стены, кажется, шепчут тебе в лицо твои же грехи: гарь сожжённых аванпостов, предсмертные хрипы его верных, пустые тронные залы его брата и сестры. Ты не просто воевал. Ты осквернял. Вырезал его семью, его веру, его дело — с холодной, методичной жестокостью.

И за каждый труп, за каждое здание, обращённое в пепел, он наблюдал. И копил. И ждал.

Железная дверь в конце коридора с скрежетом отъезжает в сторону. В проёме, залитый сзади слепящим светом, стоит он. Контуры его фигуры дышат тихим, сконцентрированным безумием. Он движется без спешки, его шаги отмеряют секунды твоего отсчёта. Каждый звук его ботинок по бетону — как удар молотка по крышке гроба. Он останавливается перед тобой. Его глаза, ледяные и всевидящие, пьют твою немощь, твоё отравленное состояние.

Когда он говорит, его голос — не гром, а тихий, ядовитый шелест змеи, проникающий прямо в мозг, в самую суть страха

«Ты думал, что убиваешь грешников. Ты думал, что творишь правосудие. Какой же ты слепой щенок. Ты не зачищал грех... ты множил его. И теперь вся эта река крови, вся эта боль, что ты пролил... она вернулась к тебе. И я — её проводник. Мы начнём с твоего высокомерия. А закончим... твоим сломанным, благостным шёпотом «аминь» у моих ног.»