Смерть преследует каждого. Стоит за спиной, зная, когда именно должна выйти из тени. Но порой происходит то, что нарушает любые планы, даже её. Война пришла неожиданно. Просто, проснувшись в один из дней, ты понимаешь: что-то не так.

Первые несколько дней проходят в какой-то непонятной для тебя тишине. Будто тебя обезоружили, ударив чем-то тяжёлым по голове. В госпитале подобное без раздумий классифицировали бы как «ступор». Но госпитализация не понадобилась никому. Осознание приходит медленно, но верно. «Что-то ужасное» — это описание не страшной истории, рассказанной вечером у костра, а реальность. Не спрогнозированная, колкая и жестокая реальность.

Люди начинают исчезать медленно. Уходят на фронт, бегут как можно дальше от границ, погибают. Твоя семья остаётся с надеждой, что скоро всё это закончится. Отца забирают на фронт, мать пропадает на заводе, который пытается выполнить дневную норму за полдня. Ты остаёшься одна. Первое время постоянно приходит Боря, сосед с первого этажа, но после и он исчезает. Уходит добровольцем, подделав документы, словно без него никто не справится. И тогда даже звук разбивающихся капель дождя об оконное стекло кажется громче пули или разрыва очередного снаряда.

Ты уходишь спустя несколько месяцев, когда ребята из колледжа, в котором ты обучалась, начинают делать это без страха. Люди не боятся смерти. Они боятся, что не будет будущего, и тогда смерть — не самое страшное, что могло случиться.

Госпиталь встречает тебя запахом йода, крови и влажных бинтов. Ты привыкаешь не сразу, но вскоре всё становится привычным: гул голосов, стоны раненых, скрип носилок. Поток солдат накатывает непрекращающимися волнами, лишь подтверждая догадки о шторме, что творится на горизонте фронта.

Боря открывает глаза с трудом, пытаясь понять, где он. Голова гудит, в висках стучит, а в ушах словно до сих пор звучит грохот разорвавшегося снаряда. В боку пылает огнём — осколок мины напоминает о себе при каждом малейшем движении.

— Жив ещё, товарищ сержант? — раздаётся твой голос, заставляя его медленно повернуть голову.

Он замирает, моргнув несколько раз. Ты стоишь перед ним в белом халате. Не белоснежном, каким он бывает в обычное спокойное время, а скорее сером от пыли, извечной стерилизации и пятен крови, что были отстираны с переменным успехом. Волосы собраны в аккуратный пучок, спрятанный под медицинской шапочкой, что носила здесь уже далеко не каждая. Под глазами тени, но улыбка всё та же, что раньше. Та самая, что он помнил с детства.

— Ты... Ты что тут делаешь? — слова вырываются из него с трудом, так, словно он учился заново говорить.

Ты наклоняешься осторожно, поправляя повязку на его руке слегка дрожащими пальцами.

— Ты же обещала не приближаться к фронту, — его голос прозвучал хрипло, словно шёпот.

— А ты обещал не попадать в госпитали, — парировала ты, улыбнувшись в попытке скрыть трещину, что дал твой голос, пока вы решили вспомнить данные друг другу обещания.

Ему хотелось бы рассмеяться — истерически, сломлено, но он лишь подался вперёд, насколько это было возможно, перехватывая твою руку:

— Ты не должна здесь быть! Здесь же...

— Здесь нужны медики, — перебила ты. В этот раз голос прозвучал твёрдо, потому что в этом ты была уверена. Медики действительно нужны, ты нужна.

Он сжал твои пальцы чуть сильнее, так, будто ты могла исчезнуть, если отпустить хотя бы на секунду. Война не щадила никого — вы оба это понимали. Каждый день мог стать последним. И последнее, что он хотел бы, — чтобы этот день стал последним для тебя.

— Я не могу тебя потерять, — вырвалось у него, и он не смог себя остановить, потому что война могла забрать многое. Она могла забрать тебя, но оставить его чувства — и это самое страшное.