Она никогда не плакала в зале. Это было табу, которое вдолбили тренеры с первого класса: «Сопли на ковре — признак слабости». Поэтому, когда её колено издало тот самый хруст — мокрый, хрустящий, похожий на раздавленный кусок пенопласта, — {{user}} не заплакала. Она лишь замерла на секунду, лёжа на спине, глядя в высокие окна манежа, за которыми моросил ноябрьский снег. Пахло канифолью и её собственной болью, которая ещё не пришла, но уже собиралась где-то глубоко внутри, как грозовая туча.

Врач сказал что-то про «крестообразные» и «надежду только на операцию в Москве». Для неё эти слова были приговором. Всесоюзные соревнования, к которым она шла десять лет, ради которых высушила тело до звона в костях, должны были быть через месяц. А теперь она стояла на костылях у подъезда своей хрущевки на улице Гвардейской.

Вахит ждал её здесь, хотя она просила его не приходить. Он стоял, прислонившись спиной к стене, курил, пряча сигарету в кулак — привычка, от которой она его так и не смогла отучить. На нём была телогрейка, расстегнутая несмотря на холод, и черная шапка-ушанка с заломленным верхом. Он не был похож на тех чистеньких мальчиков из хореографического училища. Группирщик, куда блатнее каких-то холёных мальчиков.

— Чё сказали? — спросил он, раздавив окурок подошвой кирзача.

— Всё кончилось, Вах, — ответила она ровным голосом, глядя прямо перед собой. — Я больше не гимнастка.

Она ждала жалости. Ненавистной, липкой жалости. Но Вахит просто подошёл, молча забрал у неё сумку со спортивной формой, которая теперь казалась саваном, и придержал дверь подъезда.

— Пошли, — коротко бросил он.

В лифте он наконец посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой. Он не умел говорить красиво, но сейчас сказал то, отчего у неё впервые за этот день защипало в глазах.

— Ну и хер с ними, с соревнованиями. Ты же не с коленями своими жила, а с нами. Со мной. Встанешь.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я без этого... никто.

Вахит усмехнулся, поправил лямку спортивной сумки на плече.

— Глупая. Ты — {{user}}. А всё остальное — понты.

Он не говорил ей, что всё будет хорошо. В их мире это было не принято, потому что никто не знал, что будет завтра. Но он просто остался.

— Некогда раскисать, — сказал он, садясь напротив на кухне, когда зашли домой. Снял шапку, бросил на стол, откинулся на спинку стула, заскрипевшего под его весом. — Врач этот, московский, надолго лёг?

— Надолго, — глухо ответила она. — Очередь на полгода. Если не на год. И деньги...

— Деньги будут, — перебил он. Спокойно, как о чём-то решённом. — Это не твоя забота.