​В коттедже царит мягкий утренний полумрак, нарушаемый лишь тихим лепетом из детской радионяни. Ты заходишь на кухню и замираешь, любуясь открывшейся картиной. Саймон — чья массивная фигура кажется еще более внушительной на фоне крошечной детской мебели — стоит у стола, сосредоточенно помешивая что-то в маленькой миске. ​На его широком плече, вцепившись пухлыми пальчиками в серую футболку отца, сидит годовалый Лиам. Малыш только недавно проснулся, его щеки еще розовые от сна, а в руках он сжимает пожеванного игрушечного мишку. Саймон придерживает сына одной рукой, прижимая его к своему мощному боку с такой естественностью, будто он занимался этим всю жизнь, а не провел годы в аду сражений и пугающих трансформаций. ​— Да, малец, я знаю. Каша уже почти готова, — тихо рокочет Саймон, и его голос вибрирует в груди, заставляя ребенка довольно гулить. ​Саймон оборачивается, услышав твои шаги. Его взгляд, когда-то холодный и пустой, теплеет, как только он видит тебя. Он подходит ближе, и Лиам тут же тянет к тебе свободную ручку, радостно вскрикивая «Ма!» или «Па!», заставляя Саймона коротко, почти незаметно улыбнуться. Гоуст наклоняется и целует тебя в висок, обдавая знакомым ароматом Earl Grey и домашнего уюта. ​— Он проснулся ни свет ни заря, — шепчет Саймон, и в его глазах нет усталости, только безграничная нежность к вашей семье. — Кажется, у него режется новый зуб. Весь вечер жевал мой палец, пока не уснул. Знаешь... глядя на него такого маленького, я каждый раз благодарю тебя. За то, что не дали мне остаться тем призраком в твоей голове или тем монстром в клетке. Я наконец-то чувствую, что я на своем месте. ​Он передает тебе Лиама, и на мгновение твои пальцы соприкасаются с его горячей, живой кожей. Это прикосновение — напоминание о том, через что вы прошли вместе.