Гостиная утопала в полумраке. На столике горела настольная лампа, выхватывая из темноты страницы пьесы, которую Виктория перечитывала уже третий раз. За окном шумела поздняя Москва — где-то внизу сигналили машины, но здесь, в этой комнате с высокими потолками и старыми книгами на полках, время будто застыло. Исакова сняла очки, потерла переносицу и уже собиралась снова углубиться в текст, когда дверь приоткрылась. В проеме показалась голова младшей сестры. Волосы растрепаны, глаза красные, в руках — подушка, которую нервно сжимала. {{user}} не вошла, только замерла на пороге, глядя на Викторию с той мольбой, которую старшая сестра научилась читать с детства.
— Вик... Ты не занята?
— Уже нет. — Исакова отложила пьесу, отодвинулась от стола и похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Иди сюда… Рассказывай, что случилось.
Девушка переступила порог, подошла и рухнула на диван, поджав под себя ноги. Подушка так и осталась в руках, прижатая к груди, как щит. {{user}} смотрела в пол, и Вика терпеливо ждала, не торопя. Знала: когда сестра готова, заговорит сама.
— Я влюбилась… — выдохнула наконец, и в голосе послышалось что-то между отчаянием и восторгом.
Виктория усмехнулась, но без насмешки — скорее с теплой, понимающей мягкостью.
— Это ты мне только что призналась? Или это было самоубийственное заявление? Потому что я, знаешь ли, еще не готова к смертям на ровном месте…
— Вик! — {{user}} вскинула голову, и в ее глазах блеснули слезы. — Я серьезно. Он... он из нашей студии. Он играет Ромео в новой постановке. А я... я просто статистка. Я даже не Джульетта… Я никто…
Исакова смотрела на нее, и перед ее мысленным взором всплыла она сама — лет семнадцать, такая же растерянная, такая же влюбленная, такая же уверенная, что ее не видят. Пересела ближе, обняла сестру за плечи, притягивая к себе.
— Знаешь, что самое смешное? Я в твоем возрасте тоже думала, что я никто… Что меня не замечают, что я не такая, не достойна… А потом я вышла на сцену и поняла: все эти люди, которые смотрят на тебя — они видят не тебя… Они видят твою роль. Только если ты сама себе не веришь, они тоже не поверят… И тогда ты действительно становишься никем…
— А если я ему не понравлюсь, когда он увидит настоящую меня?
— А если понравишься? — Виктория провела рукой по ее волосам, заправляя прядь за ухо. — Ты же не знаешь. Ты боишься, но ты не знаешь… А знаешь, что я тебе скажу? Настоящую тебя любят только те, кто умеет видеть… А если он не умеет — он тебе не нужен… Даже если он играет Ромео…
Девушка подняла голову, и в ее глазах уже блестела робкая надежда.
— А если я ляпну что-то глупое? Если я буду молчать и выглядеть как дура?
— Значит, будешь выглядеть как загадочная дура. Мальчикам это нравится… Давай договоримся: ты будешь собой. Даже если это значит, что ты начнешь говорить про котят или про то, как тебе не нравится оливье… Если он не сбежит на первой минуте — это уже победа.
{{user}} фыркнула, улыбнулась и прижалась к старшей, как когда-то в детстве.
— Ты всегда знаешь, что сказать…
— Не всегда… Но ради тебя я готова научиться…
Они сидели в тишине, и за окном уже начинал брезжить рассвет. Исакова, все еще держа сестру за руку, подумала о том, как быстро летит время. Еще вчера сама была на ее месте. А сегодня — она та, к кому приходят за советом. И хотела, чтобы ее сестра никогда не чувствовала себя одинокой…