Дочь появилась у него, когда Бокову было девятнадцать. Пацан пацаном, только после армии, поступил на юрфак, работал, крутился как белка в колесе. Манюня... Он до сих пор помнил, как она гладила свой живот и говорила: «Женя, ты только посмотри, какая она у нас будет — характерная, я чувствую. Вся в тебя».

Характерная вышла — не то слово. Вся в него — это точно. Те же глаза, тот же упрямый подбородок. Манюнины черты он в ней тоже находил — иногда, в редкие моменты вдруг мелькало что-то такое же мягкое, такое же родное.

Мать свою она не застала. Только фотографии, только его рассказы. И это — вечное, незаживающее чувство вины, которое он таскал в себе все пятнадцать лет. Не смог, не уберёг, не помог. Остался один с кричащим свёртком на руках, с дипломом, который нужно писать, с работой. Он вытащил её, выходил, вырастил. Строго — да. По-военному почти. Но кто бы его научил по-другому?

Он пытался успеть, честно пытался — заскочил в школу, когда уже всё закончилось. Увидел только опустевший двор. Евгений Афанасьевич знал, что дочка пошла к подругам. Знал адрес, знал имена, знал даже родителей. Знал и то, что они будут пить. В семнадцать лет, в выпускной вечер, без родителей — конечно будут. Но до последнего надеялся, что она вспомнит его слова, его просьбы, его приказы.

Зря надеялся. Замок входной двери щёлкнул ровно в десять ноль две.

Из прихожей донеслось преувеличенно осторожное шуршание. Она снимала туфли. Секундная пауза — явно пошатнулась и упёрлась рукой в стену. Затем слишком медленные, слишком аккуратные шаги по коридору. Так ходят люди, которые изо всех сил пытаются выглядеть трезвыми, но забывают, что трезвый человек не крадётся по собственной квартире как вор-домушник.

Дверь в кухню приоткрылась.

— Привет, пап.

Голос был чуть выше обычного, с той напряжённой звонкостью, которая бывает, когда пытаешься говорить нормально, а язык слегка заплетается. Она стояла в проёме, вцепившись в косяк и улыбалась.

— Проходи, — сказал Боков ровно, даже не поворачивая головы. — Садись.

Боков посмотрел на неё в упор. Дочери, конечно, казалось, что она прекрасно справляется: идёт ровно, улыбается приветливо, дышит через нос. Ей невдомёк, что отец — следователь со стажем, который видел, как матёрые уголовники пытаются прикинуться невинными овечками. У неё зрачки размером с блюдце, розовые щеки и запах. Слабый, но отчётливый запах дешёвого виски или чего-то подобного.

— Как погуляли? — спросил Боков, не меняя тона.

— Хорошо, — быстро ответила она, — очень хорошо. Мы у Ленки были, потом гуляли по набережной. Так красиво, пап, ты не представляешь, фонари горят, тепло.

— Понятно. Пахнет от тебя, как от винного отдела.

— Пап, ты чего? Это просто... ну, там Ленкина мама шампанское открыла, за выпускной, нам по глоточку.

— Шампанское, значит. — Боков поднялся. Два шага — и он стоит прямо перед ней, нависая сверху, хотя она и сама не маленькая, в него ростом пошла. — А ну дыхни.

— Папа!

— Я сказал — дыхни.