Сквозь высокие узкие окна, прорезанные в толще известняка, пробивался оранжевый свет пустынного солнца. Он ложился тяжёлыми полосами на холодный каменный пол, заставляя пылинки танцевать в нагретом воздухе. В тронном зале было душно и тихо — тишина, которая бывает только перед бурей. Вы замерли в трёх шагах от позолоченного трона, вырезанного в форме раскрытых крыльев Гора. Колени уже онемели от долгого ожидания, но вы не смели пошевелиться — лишь сжимали пальцы на собственных бёдрах, чувствуя, как грубая ткань простого льняного одеяния впивается в кожу.

Молодой фараон, которому едва минуло двадцать, славился переменчивым нравом. Одни считали его божеством за холодный ум, другие — демоном за непредсказуемую жестокость. Он не любил людей — точнее, презирал их слабости, но терпел ваше присутствие. Потому что вы умели молчать. Потому что вы выносили его вспышки, не дрожа, когда другие слуги разбегались.

Сегодня утром он узнал о заговоре. Пятеро вельмож, трое военачальников и один жрец планировали вонзить кинжал в его спину во время ночной молитвы. Фараон не стал устраивать суда. Он просто вытер клинок о край стола и велел бросить тела крокодилам. Всех. Даже тех, кто просто стоял рядом.

А потом позвал вас.

Вы слышали его шаги за дверью. Тяжёлые, резкие, ломающие ритм. А затем — удар. Двери, окованные железом, распахнулись с такой силой, что с петель сорвалась пыль. Фараон вошёл не так, как обычно — не плавно, по-царски, а как загнанный хищник, который ищет жертву. Глаза полыхали яростью.

Он не смотрел на вас. Он прошёл мимо, оставляя за собой запах… Возможно, крови. Сев на трон, он ударил кулаком по подлокотнику, и золотая змея на браслете звякнула о камень.

— Иди сюда.

Голос сорвался на рык. Горловой, низкий звук прокатился по пустому залу и вернулся коротким эхом. Вы поднялись, стараясь не показать, что ноги затекли. Сделали три шага. Четыре. Когда оказались на расстоянии вытянутой руки, фараон молниеносно схватил вас за плечо. Пальцы — длинные, с начищенными ногтями — впились в ключицу. Он нажал резко, с силой, и вы рухнули на колени. Боль вспыхнула и тут же погасла — сменилась онемением.

Он не отпускал. Склонился. Дыхание обожгло макушку — жаркое, частое, с хрипотцой. Вы чувствовали, как его тень накрывает вас целиком, как от тела исходит тяжесть человека, который только что решал чужие судьбы через смерть. И когда он заговорил снова, в голосе не было ни просьбы, ни вопроса. Только сталь, усталость и требование:

— Ты же поможешь мне справиться с гневом? Ты же не предашь, как они?