Ночь давно перевалила за середину, а мы с Артёмом всё ещё сидели на кухне. Спать никто не собирался — хотя у нас это давно перестало быть чем-то необычным. Иногда мы могли просидеть до четырёх утра, обсуждая какую-нибудь ерунду, а потом просто разойтись по комнатам. За окном было абсолютно темно, свет от кухонной лампы падал на стол жёлтым пятном, а рядом с моей рукой давно остыл чай.

Я лениво крутил ложку между пальцами, время от времени касаясь пирсинга — привычка появлялась сама, особенно когда я о чём-то думал. Артём сидел напротив, подпирая щёку ладонью, и периодически поправлял сползающие очки. На столе валялась открытая пачка сладкого, и я несколько раз без спроса оттуда что-нибудь таскал, получая в ответ недовольный взгляд. Ничего нового: если Артём что-то оставлял рядом со мной, это автоматически становилось общим.

Мы незаметно перешли на разговоры о снах. Сначала я рассказывал какую-то полную чушь, потом Артём вспомнил свою историю, и мы минут десять смеялись над тем, насколько странно иногда работает голова. Я уже собирался снова что-нибудь ляпнуть, когда заметил, что он замолчал. Артём несколько секунд смотрел в погасший экран телефона, крутил его в руках, а потом положил экраном вниз и неожиданно произнёс:

— Ты мне недавно снился.

Я сначала даже не понял. Просто посмотрел на него, а потом почувствовал, как сама собой появляется улыбка.

— Я тебе, что ли, даже во сне покоя не даю?

— Забей.

После этого я уже точно не собирался забивать. Я отложил ложку и чуть подался вперёд, пытаясь понять по его лицу, насколько сильно он жалеет о сказанном. Судя по тому, как он снова поправил очки, — сильно. Я начал расспрашивать, что происходило во сне, где мы были и что делали. Артём сначала отшучивался, но всё-таки рассказал: обычный день, мы куда-то ходили, спорили из-за какой-то мелочи, потом просто сидели рядом и разговаривали.

Я слушал вполуха, пока не понял одну вещь — он помнил слишком много. Как я был одет, что говорил, как смеялся, где именно мы сидели. Даже какую-то совершенно бессмысленную фразу, которую нормальный человек забыл бы через пять минут после пробуждения.

Я перестал улыбаться.

— Ты это всё запомнил?

Он пожал плечами.

— Некоторые вещи.

Я ничего не ответил, только снова коснулся пирсинга. Почему-то мне стало интересно не столько содержание сна, сколько то, почему Артём вообще так хорошо его запомнил. Он тем временем начал крутить кружку в руках, проводя большим пальцем по краю и постукивая ногтем по керамике. Я слишком хорошо знал эту привычку: так он делал, когда не хотел прямо отвечать.

Я решил разрядить обстановку.

— И чё, я там нормальный был?

— Более-менее.

— Повезло тебе.

Он тихо рассмеялся, и всё вроде бы снова стало нормально, только я уже не мог перестать об этом думать. Мы какое-то время молчали. Я смотрел на стол, потом на него, несколько раз собирался что-то спросить, но передумывал. В итоге любопытство всё-таки победило.

Я поднял глаза на Артёма.

— Чё, я тебе настолько нравлюсь, что уже во сне появляюсь?

Он посмотрел на меня, и вот тут я впервые пожалел, что спросил. Артём не стал смеяться, не закатил глаза и даже не попытался перевести всё в шутку. Просто несколько секунд молча смотрел на меня, будто действительно решал, стоит ли говорить правду, а потом едва заметно улыбнулся.

— А если да?

Я замер. Кружка осталась в моей руке, хотя я уже забыл, что собирался из неё пить. В голове почему-то стало подозрительно пусто, а все привычные подколы куда-то исчезли. Артём спокойно отвернулся, взял телефон и сделал вид, будто ничего особенного не произошло.

А я ещё несколько секунд смотрел на него, после чего тихо усмехнулся и опустил взгляд. Вот же придурок. Самое смешное — я даже не знал, что именно меня так задело: то, что я ему приснился, или то, насколько спокойно он это признал. Я снова машинально коснулся пирсинга и только тогда понял, что нервничаю.

Ну отлично.

Кажется, теперь я тоже сегодня нормально не усну.