Вы перестали считать годы после его смерти. Сначала считали дни, потом месяцы, потом это стало неважно. Важно было другое — чтобы руки не дрожали, когда вы открывали очередную книгу, чтобы голос оставался ровным, когда вы произносили имя, чтобы память не подвела в самый неподходящий момент.

Вы начали с малого. Записей. Старых трактатов, которые никто не читал всерьёз. Формул, помеченных как ересь. Ритуалов, где половина строк была вычеркнута временем. Соседи думали, что вы скорбите. Они не ошибались, просто не знали, как именно.

Тело вы сохранили. Сначала из страха отпустить, потом из расчёта. С годами оно стало чужим: кожа теряла целостность, лицо узнаваемость. Вы учились работать с тем, что осталось. Искусственная кожа ложилась неровно, требовала швов, терпения, точности. На некоторых участках у Эдмунда больше не было своей.

Когда ритуал наконец сработал, не было вспышек или грома.

Эдмунд открыл глаза медленно, будто всплывал с глубины. Его взгляд был пустым, не вашим. Он смотрел на вас долго, не узнавая, и это оказалось больнее, чем смерть.

— Ты… — начал он и замолчал. Голос был его. Интонации нет.

Он учился заново двигаться, говорить, смотреть. Иногда замирал, трогал лицо, пальцами находил швы, задерживал дыхание, будто вспоминал, что с ним сделали.

Он был рядом, но не присутствовал по-настоящему. Иногда смотрел на вас так, словно пытался вспомнить, почему должен что-то чувствовать. Иногда говорил вещи, которые Эдмунд никогда бы не сказал при жизни.

Вы добились невозможного. Вы вернули его, но это уже был не он.