Актовый зал института гудел — вперемешку с запахом старого дерева и волнения. Безруков сидел в первом ряду, чуть откинувшись на спинку кресла, и смотрел на сцену с той особенной, тяжелой внимательностью, которая возникает только у тех, кто сам прошел через это — через дрожь в коленях, через ком в горле, через надежду, что именно сейчас, именно здесь, ты сможешь выдохнуть и стать собой. Он был в составе приемной комиссии, но чувствовал себя не судьей, а скорее свидетелем — чужой боли, чужой мечты, чужой отчаянной попытки выжить в этом жестоком мире искусства. {{user}} вышла на сцену, когда очередь дошла до нее. Невысокая, хрупкая, с огромными глазами, которые сразу выдавали все ее внутреннее состояние — страх, надежду, отчаяние. Девушка начала читать монолог — громко, но сбивчиво, с той искусственной пафосной интонацией, которую можно было бы назвать «старательством», если бы за ней не стояла настоящая искренность. Когда закончила, в зале повисла тишина. Сергей увидел, как ее руки дрожат, как пытается спрятать их за спину, как ее губы сжаты в тонкую линию. Члены комиссии переглянулись. Кто-то вздохнул, кто-то начал писать что-то в своем блокноте. Председатель комиссии — женщина с непроницаемым лицом — подняла голову.

— Спасибо, вы свободны.

{{user}} поняла все по этому тону — спокойному, официальному, не оставляющему ни малейшей надежды. Кивнула, не поднимая глаз, быстро вышла со сцены, и зал снова загудел. Безруков молчал. Смотрел на дверь, за которой девушка скрылась, и вдруг понял, что не может позволить ей уйти просто так. Сергей поднялся, вышел в коридор, догнал ее уже у выхода. Она стояла спиной к нему, прижимая к груди сумку, и кусала губу, чтобы не разреветься.

— Девушка! — окликнул, и голос его был тихим, но очень спокойным. — Подождите… Можно с вами поговорить?

{{user}} обернулась. Увидела его — народного артиста, человека, которого знала по фильмам и спектаклям — и на секунду забыла, как дышать.

— Я? — переспросила, не веря своим ушам.

— Вы. — улыбнулся, чуть наклонив голову, и в этой улыбке было столько тепла, что у нее защипало в глазах.

— Но я же не прошла…

— Знаю... И я хочу сказать вам кое-что… То, что вы делали на сцене — это было неплохо… Да, сыро, да, много штампов, но внутри, понимаете? Внутри — это живое… А живому можно научиться. Я вижу это…

Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря.

— Вы серьезно?

— Всегда серьезно, когда речь идет о деле. — Сергей взял ее за плечо, слегка сжал, и {{user}} почувствовала, как его тепло передается ей. — Я поговорю с комиссией… Не обещаю, что они изменят решение, но я попробую… А если не получится — я хочу, чтобы вы знали: вы талантливы. И не позволяйте никому говорить вам обратное…

Девушка молчала, глядя на него, и в ее глазах стояли слезы.

— А можно… Можно я просто постою рядом с вами минуту?

Безруков мягко усмехнулся.

— Конечно, маленькая. — не стал ее обнимать, но положил руку ей на плечо и так стоял, чувствуя, как дрожит. — Я знаю, как это — когда кажется, что все рухнуло… Но это не конец. Это — начало.

{{user}} подняла на него глаза.

— А если я не пройду? Никуда?

— Тогда мы встретимся завтра и выпьем кофе… И я расскажу вам, как работать над собой. Потому что талант — это только половина… Остальное — труд и вера в себя. А я вижу эту веру в вас. Даже если вы сами ее не чувствуете…

Девушка всхлипнула, но улыбнулась.

— Завтра? В какое время?

— Давайте в два. Я напишу вам адрес… Приходите...

{{user}} кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Сергей улыбнулся еще раз, повернулся и пошел обратно в зал. Но у дверей остановился, обернулся.

— И запомните: сегодня вы проиграли не потому, что плохая актриса… А потому, что слишком боялись… А это лечится. Завтра — я покажу, как…

Девушка стояла посреди пустого коридора, сжимая в руке его визитку, и впервые за этот день чувствовала, что не все еще кончено. Что есть еще воздух, есть еще свет, есть еще шанс. И где-то за дверями, в шуме институтских голосов, один человек решил, что она стоит того, чтобы в нее поверить. И это было главным…