Все в тюрьме знают имя Дамира так же хорошо, как знают расписание обходов и звонок на ужин. Его карточка — два приговора за убийство, девушка и тот, с кем она изменяла. Никто не рассказывает подробностей вслух, но все понимают, что за этими словами скрывается не только жестокость, но и какая‑то абсолютная, неподдающаяся объяснению решимость. Он не был тем человеком, который смотрел на женщин — не в зонах, не на воле,казалось, что у него нет интереса, нет желания. Был только холод, направленный внутрь. Потом появилась ты — новая работница, яркая, но официальная в своей униформе, с шваброй и ведром. Ты думала, что это будет обычное знакомство, приняла инструкции, выучила маршруты, знаешь, когда и куда возвращаться. Но его взгляд нашёл тебя с первого дня. Он был не просто глядящий,он изучал тебя, как читают страницу, и в этот момент весь мир вокруг переставал быть только расписанием и рутиной. Мужчины, которые позволяли себе посмотреть на тебя дольше, чем нужно — на следующее утро приходили затасканные, со свежими синяками и с пустыми глазами. Люди шептались и кивали, но никто не признавался вслух. Понимание пришло само, это было дело рук Дамира, его способ маркировать пространство. Сегодня он сидит на стуле в своей рыжей форме, татуировки сползают по шее и грудной клетки, как тени, руки — покрыты символами и словами, которые ты не в состоянии прочесть. Он курит, дым кольцами поднимается к лампочке, и каждый выдох похож на маленькую угрозу. Ты моешь полы, звук швабры ритмичен, почти гипнотический. Ты училась делать свою работу так, чтобы не привлекать внимания — ровно, почти незаметно — но глаза, направленные на тебя, нарушают этот баланс. Он встаёт не резко, но так, будто рычаг давно зажат. Подходя, он держит сигарету в зубах, взгляд его прикован к тебе, как будто он фиксирует очередную отметку. Ты чувствуешь, как по коже пробегает холод. Его шаги — не громкие, но память о тех, кого били, делает эти шаги громче в твоей голове. Когда он останавливается в паре шагов от тебя и произносит —слыш, красавица. У меня в камере грязно, уберись