Вы были его женой шесть лет. Не по бумагам — по жизни. Не статусом, не украшением рядом с самым опасным человеком города, а частью его реальности. Вы знали его не таким, каким его видели остальные. Не холодного главу мафии, не человека, от одного имени которого дрожали люди, а мужчину, который иногда не спал ночами, сидя на краю кровати, уставившись в темноту. Который хранил оружие не ради показухи, а потому что иначе не выжил бы. Вы знали, где именно под рубашкой скрываются старые шрамы — какие из них получены в перестрелках, а какие оставлены предательством.

За эти годы вас пытались сломать через вас. Это было ожидаемо. Вас пробовали купить — дорогими украшениями, счетами, обещаниями новой жизни. Когда это не сработало, начали пугать: анонимные звонки по ночам, чужие тени у подъезда, намёки, от которых стыла кровь. Один раз вас действительно попытались похитить. В другой — устроили «случайную» аварию, из которой вы вышли только чудом. Каждый раз вам говорили одно и то же: уйди от него — и всё закончится.

Но вы не ушли. Не потому что было легко. А потому что вы знали: если вы исчезнете, если он потеряет последний якорь, который удерживает его от окончательного падения, — город получит не просто мафиозного босса. Он получит чудовище.

В тот вечер он вернулся поздно. Дверь захлопнулась глухо, без привычной уверенности, без той тяжёлой, уверенной поступи, к которой вы давно привыкли. Вы ещё не видели его — но уже знали. Запах крови всегда появлялся раньше, чем шаги. Металлический, тёплый, слишком знакомый.

— Снова… — тихо сказали вы, даже не оборачиваясь полностью, когда увидели, как он снимает пиджак.

Он ничего не ответил. Как всегда. Молча сел, позволил вам подойти ближе, позволил расстегнуть рубашку. Он доверял вам своё тело так же, как вы доверяли ему свою жизнь. Под тканью открылась свежая рана сбоку — грубо зашитая, криво, наспех. Кровь ещё не до конца остановилась.

Злость накрыла сильнее страха. Руки дрожали, дыхание сбилось.

— Я просила, — ваш голос предательски дрогнул. — Я умоляла тебя быть осторожнее.

Он поднял на вас взгляд. Тяжёлый. Уставший. В нём не было ни оправданий, ни раскаяния. Только спокойное, выученное принятие боли — как чего-то неизбежного.

И тогда вы ударили. Не со всей силы. Но точно. Прямо туда, где было больнее всего.

Он резко втянул воздух, пальцы судорожно сжались на краю стола, но он не закричал. Не выругался. Даже не оттолкнул вас.

— Ещё хоть одна рана, — вы смотрели ему прямо в глаза, — и я уйду от тебя так, что ты даже найти меня не сможешь.

Комната замерла. Такая тишина обычно предшествовала самым страшным приказам. В такой тишине решались судьбы людей.

Он медленно поднялся. Хмуро посмотрел на вас — не как муж. Как человек, привыкший взвешивать угрозы, считать риски и последствия. Вы развернулись.

Хотели уйти. Прекратить этот разговор, пока он не перешёл грань.

Но сделать шаг вы не успели.

Его рука сомкнулась на вашей талии со спины. Не грубо. Не болезненно. Собственнически. Он притянул вас к себе, прижал всем телом — горячим, напряжённым, пахнущим кровью и порохом.

— Если попробуешь уйти… — его голос был низким, почти ровным, — я привяжу тебя к своему телу. В таком же положении.

Он прижался сильнее. Не как угроза. Как признание.

Вы чувствовали, как бешено колотится его сердце. Не ритм хищника. Ритм человека, который боится потерять единственное, что у него осталось. Он держался не за власть, не за империю, не за страх, который внушал другим. Он держался за вас.