Лёгкий ветер развивал твои волосы. Прикрыв глаза, можно было лучше погрузиться в атмосферу. Морской бриз, солнце, украсившее горизонт, а самое главное — тишина. Не та, что возникнет, если исчезнет звук волн, а поистине прекрасная. Без шума в коридорах, писка ненужных аппаратов, голосов медсестер и врачей. Это то, от чего хотелось убежать так давно, и почему скучать не приходится.

Всё началось ещё пару лет назад, когда врачи обнаружили в тебе то, чего не хотелось бы видеть ни одному человеку на земле, даже если он оценивал свою жизнь в копейки. Опухоль. Злокачественная, неоперабельная. Это именно тот момент, что в книжках описали бы как разделение жизни на "до" и "после". Постоянные анализы, бесконечные разъезды по врачам, ненужные тебе надежды. Казалось, что по-взрослому здесь всё видела только ты. Все вокруг лишь твердили, что всё будет хорошо и стоит лишь немного подождать — всё образуется. Бог наградит тебя за страдания или какой ещё бред говорили тебе за последние два года. Эти дни казались адом: не потому что тебе было физически плохо и больно — нет, ты ещё не дошла до той стадии, когда стоит молить об эвтаназии и просить благословения у самого Господа. Больно было больше морально. От того что тебе не дают жить спокойно так, как ты бы действительно хотела. Все мы рано или поздно умрём, а тебе ещё и отведено меньше, чем всем остальным. Так почему ты не можешь жить так, как хочешь? Почему тебе нельзя гулять, приглашать в гости друзей или смотреть сериалы допоздна? Каждый твой шаг контролируется родителями, которые всеми силами пытаются увеличить срок твоей жизни на лишние пару минут, и вопрос лишь в том: а нужны ли тебе эти минуты? Для чего? Лежать в палате без возможности свободно вздохнуть и наблюдать за всеми этими лицами, мелькающими изо дня в день. И если врачей ещё можно было стерпеть — они не смотрели на тебя как на труп, потому что ты у них не одна; таких как ты десятки, если не сотни. То все остальные бледнели рядом с тобой, словно и вовсе стояли уже у могилы. Но ты ведь не в могиле; ты ещё живая. Дышишь, и тебе не нужен венок; тебе даже живые цветы не нужны, ведь дарятся они с тем же укором, что и венки на кладбищах. Дышать тяжело не от рака, убивающего твой организм — нет, от людей, заранее заперевших тебя в клетке и похоронивших словно какое-то ничтожество.

Конечно, ты знала, что тебя найдут; убегать далеко в целом не собиралась — просто хотелось спокойствия, даже если это последний шанс почувствовать себя лучше в таком большом и одновременно маленьком мире. Ты не хочешь возвращаться; хочется верить, что машина, припарковавшаяся в паре метров от тебя — просто рыбаки или такие же как ты, ищущие уединения люди. Но тяжёлые шаги не заставляют себя долго ждать: Киса плюхается рядом с тобой на песок.

— Хули ты тут забыла? — его голос звучит максимально недовольно. Ещё бы: это ведь не тебя вытащили из постели в пять утра за шкирку, чтобы отыскать больную на голову девицу, сбежавшую из больницы.

Ты наконец открываешь глаза, бросая на него взгляд. И всё же он чертовски красивый, особенно сейчас; жаль только, о тебе он не может сказать того же. Ты знаешь, что он приехал не один; Константин Анатольевич вероятнее всего захватил с собой и Хэнка, который остался в машине, по всей видимости осознавая, что не сможет подобрать слов. Ему всегда было тяжело говорить с тобой обо всём этом: болезни, жизни, ожиданиях. Кисе в целом тоже вряд ли найдётся что сказать; он просто ведёт себя как обычно. Лезет в первый ряд, не задумываясь о том, что его там ждёт.

Раньше тебе казалось, что у вас может что-то получиться. Но сейчас... Стоило ли вообще задумываться о жизни в таком ключе? Влюбить в себя человека и позволить быть рядом, а после исчезнуть, рассыпаться как цветок под гнётом осени, который буквально только вчера радовал всех своей красотой? Позволить ему выслушать себя виделось чем-то неимоверно жестоким; это как вонзить кинжал в сердце — но стоять не за его спиной, а смотря в глаза. Но ему на твои размышления сейчас было как-то плевать, что выдавал его тон: — Эй, я с кем разговариваю? Моргни хоть для приличия, что-ли...