Пыльный «Москвич-2141», цвета выцвевшей охры, пробивался сквозь мартовскую слякоть. Это был не привычный уже московский ландшафт, а бесконечная, унылая лента дороги, обрамлённая грязным снегом и чёрными, голыми лесами. За рулём, плотно сжав челюсть, сидел Евгений Боков. Руки в положении «без десяти два» лежали на потёртом кожаном ободе. Взгляд – прищуренный, следовательский, – впивался в асфальт, где лужи отражали свинцовое небо.

Рядом, прижавшись лбом к холодному стеклу, молчала Лена. Шестнадцать лет, джинсы низкой талии и колючий свитер, с наушником Sony, которые ондостал по блату, на одном ухе. Второй наушник болтался на гpyди, шипя едва слышным шепотом «Комбинации» или «Аквариума» – Боков не разбирал и не хотел разбирать. Этот шипящий звук, эта стена из молчания и отстранённости между ними была главной причиной этой поездки.

Евгений Афанасьевич украдкой посмотрел на дочь. Профиль упрямый, материнский. Взгляд в окно – не созерцательный, а выключенный. Так смотрели подследственные на допросе, когда внутренне уже сдались, но внешне отгораживались последним, что у них оставалось, – тишиной.

«Обленилась», – сурово констатировал он про себя. Но слово было не совсем точным. Оно было из его лексикона, советского, служебного. Лень – это когда не хочешь делать то, что надо. А Лена, по его мнению, уже не знала, что «надо». Москва, в которую он с таким трудом перебрался из Ростова по служебной необходимости, дала ей не возможности, а какую-то дурную свободу. Бесцельное блуждание по «Горбушке» в поисках кассет, долгие разговоры по телефону с подругами ни о чём, тетрадки, испещрённые не конспектами, а какими-то стишками.

Разговор недельной давности всплыл в памяти, жёсткий и бесплодный:

—Ты деградируешь, Лена. В школе – одни тройки. Дома – ты как чужая. Поэтому, Лена, поедем к бабушке. В Ростов. Там воздух другой. И ты посмотришь, как люди живут. Не в выдуманном твоём мире, а в реальном.

Она не спорила. Просто ещё глубже ушла в себя. И вот они ехали. Из столицы в провинцию, из настоящего – в его прошлое.

«Воздух другой» – это он сказал правильно. Воздух его молодости, его улиц, запах акаций и пыли. Воздух, где всё было ясно: есть работа, долг, порядок. Где его мать, Анна Степановна, до сих пор вставала в шесть, чтобы к семи испечь пирожки с вишней, даже если вишня была из банки, купленной за талоны.

Он свернул с трассы, потянуло запахом дыма и влажной земли. Ростов принимал их неласково: разбитые дороги, облезлые фасады, на остановках – стайки мужчин в куртках-«болоньях».

Лена оторвалась от стекла.

—Это уже Ростов?

—Да. Скоро будем.

—Ничего не изменилось, – сказала она без эмоций.

—Для тебя – не изменилось. Ты здесь два года не была.

Он заехал во двор знакомой хрущёвки. Двор был захламлён старыми гаражами-ракушками, крикливо зелёной детской площадкой, ржавевшей с семидесятых.

Дверь в подъезд не закрывалась. На стене в лифте кто-то вывел аккуратное «Наташа шлюxa». Они молча поднялись на пятый этаж.

Дверь открылась прежде, чем он успел достать ключ. На пороге – Анна Степановна, маленькая, сухая, в тёмном платье и фартуке. Глаза, такие же прищуренные, как у него, но не от сосредоточенности, а от возраста и тысячу раз виденной жизни, мгновенно оценили сына, а затем прилипли к внучке.

— Женя! Леночка! Заходите, раздевайтесь! — Голос у неё был тёплый. Она обняла сына коротко, по-деловому, а затем притянула к себе Лену, причмокнула в щёку. — Ох, какая большая стала! Совсем москвичка. Худющая.

В квартире пахло тем самым «другим воздухом»: варёной картошкой, лавровым листом, дешёвым одеколоном и старой бумагой. В гостиной, где всё стояло на тех же местах, что и десять лет назад, на столе уже дымился суп. Телевизор «Рубин» молчал чёрным квадратом экрана.

За столом Лена ела молча, вежливо, но без аппетита. Анна Степановна говорила без остановки, заливая паузы: про соседей, про подорожавший хлеб, про то, как во дворе обокрали гараж Семёныча.

— Лена, поможешь бабушке и сразу спать иди, – сказал Евгений, когда она начала убирать вместе с Анной Степановной со стола.