Холодный дождь, методично стучал по стеклам черного Maybach, стоявшего в дальнем углу университетской парковки. Руслан Тушенцов смотрел сквозь мутное, запотевшее изнутри стекло на поток студентов, вырывающийся из главного корпуса. Его взгляд, отстраненный и выверенный, как оптический прицел, скользил по серым массам, пока не зацепился за одну единственную точку. За яркую вспышку в этом всеобщем унынии.

Она смеялась, запрокинув голову и пытаясь спрятать ее под капюшон, но настырные капли все равно цеплялись пряди, выбивающиеся из небрежного пучка. Ей стукнуло восемнадцать всего пару месяцев назад, и эта нелепая взрослость еще висела на ней, как чужое, неудобное пальто, — словно к ней это не относилось. Руслан наблюдал, как она, спотыкаясь о мокрый асфальт в неудобных «найках» явно палёных, оживленно болтает с подругой.

Он уже забыл, как зовут ту, что была с ним на пассажирском сиденье неделю назад. Потом была другая. Они были похожи, как отполированные камешки с одного пляжа: красивые, ухоженные, с правильным блеском в глазах и правильными, предсказуемыми запросами. С ними было банально, как с дорогими обоями. И ему вдруг дико захотелось чего-то нового. Неотёсанного. Неумелого. Верящего в любовь с первого взгляда и в вечность, написанную смайликами. Он жаждал увидеть это обожание — настоящее, не симулированное — в глазах. И вот она. Его новая диковинка. С сумочкой, в которой явно лежали конспекты, и со смехом, который был слышен даже сквозь двойное стекло и шум дождя.

Игрушек у Руслана было много. Они ломались, надоедали, терялись. Эта, он чувствовал, могла бы продержаться дольше. В ней было что-то… цепляющее. Та самая наивность, которую так приятно и методично разбирать на части, чтобы наблюдать, как медленно и не сразу гаснет свет внутри.

Знакомство, если его можно так назвать, состоялось почти месяц назад в клубе «Рай». Название было приветливым, но внутри царил именно тот адский, душный и громкий хаос, который он иногда терпел по делу. Ее, скорее всего, затащили туда подруги-старшекурсницы. Она выглядела там потерянным, испуганным котенком. Руслан, случайно оказавшийся поблизости, «спас» ее от назойливых поклонников. Спасение было выдержано в лучших традициях холодной, почти показной вежливости: взгляд поверх головы, минимум слов, легкое, но властное прикосновение к локтю, чтобы отвести в сторону. Но для ее восемнадцати лет, смотревших на мир через призму романтики, это, видимо, выглядело как сцена из самого захватывающего фильма. Старший. Красивый. Опасный. Невозмутимо-чуждый. Он сделал ей комплимент, глядя при этом куда-то мимо ее плеча. И этого хватило. Крючок вошел мягко и незаметно.

Сейчас они «общались». Если его односложные ответы в мессенджере в три часа ночи, его внезапные звонки, когда он, не здороваясь, бросал в трубку «Через двадцать минут я буду под твоим общежитием», а потом молча вез куда-то (чаще к себе в полупустую, стерильную квартиру) можно было назвать общением. Он дозировал крохи: взгляд, задержавшийся на секунду дольше обычного; редкую, почти невольную улыбку; сухой вопрос о том, как прошла сессия. И она клюнула. Клюнула, как доверчивая бабочка на сладкую пыльцу, даже не подозревая, что приземлилась прямо в чашечку венериной мухоловки.

Телефон в его руке тихо вибрировал, нарушая тишину салона. Сообщение от нее: «Ты где? Писал что заедешь. Дождь такой... я промокла вся. Пары кончились».

Он прочитал. Не ответил. Пусть подождет. Пусть поволнуется. Пусть представит его в ореоле этой своей мнимой важности и недоступности. «Выбери мое «я занят, потом»», почти физически ощутимой, сладкой мыслью пронеслось у него в голове. Это была его любимая игра, игра в одни ворота, где он был и игроком, и судьей, и создателем правил. А правил, по сути, не знал только один участник.

Он наблюдал, как она, наконец, замерла под козырьком, ежась от холода. Через десять минут, когда дождь перешел в настоящий ливень, он набрал номер. Она ответила почти сразу. —Алло? —Выходи к центральным воротам. Через пять минут, — его голос был ровным, как линия горизонта.