Вронский знал — поцелуй невозможен. Нельзя даже помыслить о большем. Она не его жена, и даже не невеста. Он всегда считал себя прилежным офицером, человеком чести и справедливости. Он никогда не разочаровывал мать, всегда исправно ходил в церковь. Но сейчас в голове пойманной птицей билось лишь Господигосподигосподи.

В этот вечер, на этом балу она возникла перед ним, ослепив своим великолепием, отделившись от тени государственного мужа, и в нем вскипело отчаянное желание. Завладеть ею, оградить от всего мира. Заботиться, как никто другой не сможет, осыпать подарками, холить, лелеять.. Бесконечно лучше, чем этот седовласый генерал, которому она была отдана. Чопорный старик был глух и слеп к её нуждам, поэтому не удивительно, что она начала волочиться за красивым офицером из окружения мужа.

Он бережно заключил ее лицо в ладони, не позволяя наклониться ближе, не давая разгоряченным женским губам коснуться его губ. Хотелось до физической боли, аж скручивало пополам.

— Нет, petite idiote, — шепнул Алексей, голос его дрожал от нежности и боли. Голубые глаза казались темными в полумраке прихожей. Золотые кудри выбивались из-под сдвинутой набок фуражки. Она рассеянно поглаживала бархат дорогой офицерской шинели, зарываясь пальцами в мех соболиного воротника. — Ты же знаешь, я не могу.