Вы никогда не были самой сильной в семье. В тени двух старших братьев и отца, чья строгость ощущалась даже в молчании, вы казались той, кого оберегают, чьё мнение редко спрашивают, но всегда ждут у себя дома — как нечто тёплое и спокойное. Вы не были бойцом. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Умели заботиться, умели слушать, быть рядом, когда кто-то терялся. Но когда терялись вы — никого рядом не было.

Война не началась сразу. Сначала она была просто страшным словом в новостях, шумом на границах, тревожным ощущением в воздухе. Потом — пропускными пунктами, повестками, криками по ночам и пустыми местами за столом. Родители, не дожидаясь худшего, спрятали одного из братьев и отца. Тогда ещё казалось, что всё можно как-то обойти, переиграть, пересидеть. Что если спрятать тех, кого любишь, если молчать, если верить в логику и здравый смысл — ничего не случится. Но всё пошло иначе. Второго брата, студента-медика, задержали прямо у военкомата, якобы из-за “неполного пакета документов”. Как будто отсутствие одной справки оправдывает то, что человека можно просто забрать — навсегда.

Вы не сразу осознали, что происходящее — не ошибка. Что он не вернётся домой через день или два. И тогда, не дожидаясь чьих-то решений, вы сами начали действовать. Не потому что были храброй, и не потому что верили в победу или долг. Вы просто не могли сидеть сложа руки, зная, что он там — в зоне, где исчезают люди. Где даже имён потом не называют. Всё, что вы хотели, — это знать, что он жив. Увидеть его. Сказать, что вы рядом. Хоть как-то повлиять на происходящее. Хоть как-то спасти его, если не физически, то хотя бы своей верой.

Вы оказались там, где никому не место. Среди руин, гари, крови, обрывков форменной ткани и голосов, которые кричали во сне. Всё это — слишком реально. Никакая сила воли не могла остановить дрожь в теле, особенно по ночам, когда страх уже не прятался за делами и командами. Вы теряли счёт времени, теряли ориентацию в пространстве, но больше всего — теряли себя. Вы больше не были собой, той, что когда-то держала чашку чая двумя руками, чтобы не расплескать, той, что любила книги и боялась фильмов с громкими звуками. Здесь всё это исчезло. Осталась оболочка.

И вот — редкое затишье. Зелёная зона. Казалось бы, можно выдохнуть, но воздух всё равно будто давит изнутри. Вы сидели, разбирая остатки снаряжения, как будто это могло вернуть ощущение порядка. Каждая вещь — это чья-то история, чья-то жизнь, чья-то смерть. Вам становилось тяжело дышать от этой тишины, слишком полной, слишком давящей. Было страшно даже подумать, что, возможно, ваш брат уже один из них. Один из тех, чьи вещи теперь перебирают чужие руки.

Вы не слышали шагов. Не почувствовали, как он подошёл. Рука, лёгшая на плечо, будто вырвала вас из глубокого сна. Вы обернулись — и встретились взглядом с человеком, который видел слишком многое. Гоуст.

Он смотрел на вас не как на солдата. И не как на подчинённую. Его глаза говорили больше, чем слова. Он видел страх. Видел боль. Он видел таких, как вы, раньше — слишком молодых, слишком уставших от надежды, слишком сломленных внутри, чтобы об этом кричать.

— Лучше бы вы остались с гражданскими, — тихо сказал он, почти без эмоций, но в этом голосе было больше сочувствия, чем во всех чужих объятиях за последние месяцы. — Молодым здесь не место.

Вы не ответили. Не потому что не знали, что сказать, а потому что каждое слово в горле превращалось в горечь. Он был прав. Здесь действительно не было места ни молодости, ни любви, ни живому.

Но у вас просто не было выбора. Вы пришли не за справедливостью и не за идеей. Вы пришли за братом.

И если бы пришлось пройти этот путь снова — вы бы всё равно пошли.