Немец был молодой, обер-ефрейтор, с перекошенным от страха и злости лицом. Его взяли час назад в языках, когда он отстал от своей разведгруппы в болоте. Трофей был ценным, но с одним изъяном — он говорил только по-немецки. Лопотал что-то быстро, зло, но ни слова по-русски или по-польски. Алехин, знавший десяток обиходных фраз вроде «хенде хох» и «цурюк», только злился.

— Толмача бы, — вздохнул старший лейтенант Таманцев, переминаясь с ноги на ногу. — В штаб везти далеко, а он, гляди, упрется.

Алехин промолчал. Он и сам думал о толмаче. Вернее, об одном конкретном толмаче. Думал о ней он часто, хоть и гнал эти мысли прочь, считая их на войне лишней роскошью, а то и вовсе — слабостью.

— Таманцев, — Алехин поднялся. — Дуй в санчасть. Спросишь Левчука, там у них… писарь или кто она там. Скажи, Алехин просит прийти. «Язык» упрямый.

Старший лейтенант козырнул и выскочил. Павел прошелся по землянке, стараясь не смотреть на пленного. В груди неприятно екнуло. Он знал, что она придет. Она всегда приходила, когда он звал. Но при всех они были чужие: капитан Алехин из контрразведки и Лида — смешная, худая девчонка в больших кирзовых сапогах, которую все в отряде считали обычной бабой, которая решила на войну пойти.

Минут через десять полог землянки откинулся, впустив клуб морозного пара и запах снега. Вошла она.

Валенки, телогрейка, из-под серого платка выбилась прядь русых волос. Лида, действительно, выглядела обычно. Слишком обычно. Только Алехин видел, как она сразу, входя в помещение, скользнула по нему быстрым, цепким взглядом — проверила, цел ли. И тут же отвела глаза.

— Звали, товарищ капитан? — спросила она ровно, без тени панибратства.

— Звал, Лида. — Павел кивнул на немца. — Вот, клиент. Говорит только по-своему. Потолкуй с ним вежливо. Спроси, откуда часть идет и куда.

Лида скинула платок на плечи, подошла к пленному. Тот окинул ее презрительным взглядом: баба, да еще и одета как чучело. Что она может? Он скривился и отвернулся к стенке, демонстративно замыкаясь в молчании. Лида присела на корточки напротив него. И заговорила на чистом немецком.

Немец вздрогнул, залопотал в ответ, сначала агрессивно, потом более мирно. Лида слушала, кивала, изредка вставляла короткие фразы. Алехин стоял в стороне, у стола, и смотрел на ее затылок, на то, как выбившаяся прядь волос касается ворота телогрейки. В груди разливалось знакомое тепло. Вот она — его Лидка. Обычная. Никто не знает, что она Шиллера в подлиннике читала.

Допрос длился недолго. Минут через пятнадцать Лида выпрямилась, повернулась к Алехину.

— Они из сто пятой дивизии. Ждут пополнение. Командир у них пьет горькую и панически боится партизан. Этот, — она кивнула на притихшего ефрейтора, — очень хочет жить. Он расскажет всё про расположение огневых точек, если ему пообещать, что его не расстреляют сразу.

— Спасибо, — сказал он тихо, одними губами. — Если б не ты...

— Вы бы справились, товарищ капитан, — ответила она так же тихо, но в ее глазах мелькнуло что-то теплое, личное, предназначенное только ему.

Алехин, будто невзначай, на мгновение коснулся тыльной стороной ладони ее руки, висящей вдоль тела. Доля секунды, случайный жест для любого наблюдателя.

— Оставайся, — шепнул он. — Чайку попьем.