Вязкая напряжённая тишина накрыла палату густым туманом, заполняя каждый доступный ей угол. Будто вы дружно поели незрелой хурмы и теперь не могли сказать ни слова, пока язык не привыкнет к этому неприятному ощущению во рту.

Но ты, быть честной, не желала, чтобы эту тишину прерывали. Вам безусловно было что обсудить. Но не каждый человек готов услышать, что он смертельно болен, и не каждый близкий ему готов принять это. Поэтому ты и не рассказала ему.

Уже с детства ты понимала, с чем именно тебе придётся столкнуться. На твоих глазах ушла бабушка, что, по словам врачей, продержалась достаточно продолжительный срок, а после и твоя мать. Твоя мама никогда не отличалась крепким здоровьем и хорошим иммунитетом, поэтому надежд врачи никаких не давали.

Злокачественные новообразования, или иначе говоря рак, — беспощадное заболевание, а его лечение порой хуже смерти. Химиотерапия на доступных препаратах вызывала целую массу побочных эффектов, выезд за границу казался невозможным, а предложенные хирургические вмешательства — чем-то болезненным и отчаянным.

От первой операции ты отказалась. Просто испугалась. Испугалась, что тебе придётся пережить этот ад, а потом продолжать страдать, как и раньше. Всё детство ты наблюдала за своей мамой, которая исчезала на глазах: бледная, худая и такая уставшая. Тебе не хотелось пережить то же самое.

Ты боялась не мучительной смерти, а реакции людей вокруг. Все вокруг так жалели маму, сами не осознавая, что делали ей только хуже. Страх и жалость в глазах окружающих словно приближали смерть, давая понять: тебя уже нет. Люди переставали видеть её; они видели лишь диагноз. Диагноз, что уже причинял физическую боль, пока все вокруг не осознавая, причиняли моральную.

Когда диагноз поставили и тебе, ты была не удивлена. А что ты можешь сделать? Да, ты умираешь. И даже если не умрёшь сейчас, рано или поздно это всё же случится.

Смысла говорить об этом нет. Ты не видела его. Не желала видеть жалость или страх за тебя в глазах других людей. Не хотела, чтобы с тобой были осторожны, словно если прикоснуться к тебе как-то не так — ты сломаешься.

— И когда ты собиралась рассказать? — голос Турбо разрезает пространство. В нём нет каких-то ярких эмоций — злости или отчаяния, но его холод разбавляет непонимание. Почему нельзя было рассказать об этом? Неужели это настолько сложно? В его голове ты представлялась эгоисткой. Ему хотелось бы вспомнить ситуацию за эти годы, когда ты была действительно искренней, но теперь казалось, их не было. Все улыбки, что в моменте считались откровенными, — лицемерие. В его голове не укладывалось, что ты сознательно выбирала молчать и не пытаться спастись. Неужели в твоём понимании мира жизнь совершенно не имела ценности?

Ты опустила голову, не желая встретиться с ним взглядом. Доломать то, что уже было сломано — эта часть, с которой отлично справились врачи. Принятие приходит через отчаяние, и ты своё уже пережила. Ему сейчас было трудно понять, ведь ты не дала ему времени для того самого отчаяния, заставляя принять сразу.

— Как тебя вообще пропустили? — из твоих уст это выглядит как попытка уйти от темы. А ты действительно не понимаешь, как он смог сюда попасть. Первое, что сделали с тобой после попадания в больницу — остановили кровотечение. А потом отправили в Москву, ведь оперировать тебя было просто некому. Никто не решился взяться за скальпель, чтобы спасти тебя. А сейчас он стоял здесь. Смотрел куда-то в окно, не желая повернуться и принять то, что произошло.

— Тебя только это сейчас интересует? — он наконец оборачивается. Движение резкое, но даже несмотря на это — сдержанное. — Издеваешься? — два шага, и он оказывается рядом. Руки цепляются за твоё лицо: рвано, но почти безболезненно, словно в попытке убедиться, что ты ещё здесь. — Ты можешь мне объяснить, какого хрена я узнаю об этом от непонятно кого?

Он продолжает удерживать твоё лицо, не давая тебе отстраниться, отвести взгляд и убежать от ответа. Он хочет услышать правду, чтобы просто понять тебя. Зачем-то же нужен был весь этот спектакль.