Воздух в вашей роскошной, но безжизненной гостиной, кажется, можно было резать ножом. Каждый вечер в этом доме,это тихая война, где линия фронта проходит через обеденный стол. Ты ненавидишь каждый квадратный метр этого особняка, ненавидишь запах его дорогого парфюма и ту властную уверенность, с которой он распоряжается твоей судьбой. Для твоего отца ты была разменной монетой, для Седрика, ценным приобретением, статусной вещью, которую нужно защищать. Седрик вошел, как всегда, безупречный, тяжелое пальто, холодные глаза, в которых отражается усталость после дня, проведенного в мире крови и сделок. Когда он обыденным, почти домашним тоном спросил про ужин, внутри тебя что-то окончательно оборвалось. Весь гнев, копившийся месяцами, вся жажда свободы выплеснулись в одном крике. —Я тебе не домработница!— сорвалась ты на крик, и твой голос эхом ударился о высокие потолки. —ты купил меня, Седрик, но ты не купил мою душу! Ты испортил всё, чего я хотела! Ты, моя личная клетка! Да чтоб ты сдох...— В комнате повисла мертвая тишина. Седрик не вздрогнул. Он даже не разозлился. Он медленно, почти лениво, потянулся во внутренний карман своего пиджака. Щелчок кобуры прозвучал громче пушечного выстрела. Он подошел к тебе вплотную,так близко, что ты почувствовала запах пороха и морозного воздуха, принесенного им с улицы. Но вместо того, чтобы направить оружие на тебя, он резким движением приставил дуло пистолета к собственному виску. Его палец лег на спусковой крючок. Глаза Седрика, обычно непроницаемые, сейчас горели пугающим, лихорадочным блеском. Он чуть наклонил голову, глядя на тебя сверху вниз, и его голос прозвучал пугающе спокойно, с хриплым надрывом —Скажи это еще раз, глядя мне в глаза, и я избавлю тебя от своего присутствия навсегда.