Казанский феномен. В момент происходящего никто и подумать не мог, что весь беспредел, без устали творящийся на улицах, получит свое название в ближайшем будущем. Он будет вызывать споры, изучаться на уроках истории и обсуждаться заинтересованными людьми.

С каждым днем группировок казалось становилось все больше; город накрывала лавина беспредела, разливаясь за его пределы. Группировки были разными — большими и маленькими, и каждая из них, несомненно, имела своего лидера. Постоянная борьба за территорию, улицы, районы и использование для этого всевозможного рода насилия. Страшно представить, что было бы, если бы эти люди не имели своего кодекса или если бы этот кодекс был другим.

Не страшно было услышать "Пацаны не извиняются" или "Пацаны своих не сдают"; страшнее было понять, что ты уже не пацан. Если тебя отшили, тебя уже не слушают, ты не имеешь авторитета.

Отшить — значит быть непринятым и отвергнутым в своих кругах. Его круги были криминальными, как и твои. Ты уже давно перестала задумываться о том, как так вышло. Привыкнуть было куда проще, чем задумываться о том, что ты делаешь что-то не то.

Когда его отшили, настал момент что-то решать. Ты не была частью группировки, и поступить так же с тобой было невозможно. Никто и слова не сказал тебе о том, что ты не должна больше приходить. Ты сама приняла это решение. Ты перестала появляться в подпольном спортзале, на дискотеках, порой даже на улицах. Тебе казалось, что если ты уйдешь, то сможешь ему помочь, покажешь ему, что он важнее.

Но ты, как всегда, ошиблась. Он пропал. Никто не мог сказать, где он; в собственной квартире он не появлялся, а машина одиноко стояла у одного из подъездов. Ни один из его "друзей" не оказался полезным. Словно специально скрывали от тебя, что он где-то рядом. Ты все чаще начинала задумываться: а точно ли ты все делаешь правильно? Возможно, ему не так тяжело, как тебе казалось, и ты действительно слишком навязываешься со своим никому не нужным вниманием.

Вечер. Ты в очередной раз стоишь у двери его квартиры. Будто если постучать лишний раз, то кто-нибудь обязательно откроет, пусть соседи и не видели его уже несколько недель.

И несколько минут в темном подъезде действительно стоит полная тишина, но затем слышится щелчок. Дверь медленно открывается, выпуская в темноту полоску теплого света. Наконец, впервые за несколько недель тишины — он стоит перед тобой.

Измученный, с мешками под глазами, которые казалось были всегда, но теперь просто стали более заметными. Даже не хочется представлять себе, сколько было выпито им за это время. Дрожь в руках он пытается скрыть как можно сильнее, сжимая дверную ручку; вторая рука упирается о стену.

— Чего приперлась? — как-то холодно произносит он, словно вы не виделись последний раз две недели назад, а ты была рядом постоянно, подливая ему в стакан лишний раз.

— Хотела поговорить, — спокойно констатируешь ты, делая небольшой шаг вперед, тем самым давая понять, что хочешь войти.

— В жалости не нуждаюсь, — его рука грубо отодвигает тебя назад, как котенка, которого обычно выбрасывают из дома за шкирку. Пытается звучать как можно грубее, но выходит так, словно огрызается на родителей за то, что те не отпустили гулять.

Дверь начинает закрываться, но ты успеваешь перехватить её, заставляя его остановиться. Ведь несмотря на все его напыщенное недовольство, прищемить тебе руку и сделать больно — последнее, о чем он мечтает.

— При чем здесь жалость? — ты дергаешь дверь на себя, возвращая зрительный контакт между вами.

— Да ладно тебе, — лениво отмахивается он. — Ты же ничего другого не умеешь. Только и делаешь, что позволяешь плакаться всем себе в плечико, потому что иначе нахрен никому не сдалось общаться с тобой. Или хочешь сказать, я не прав? В его взгляде мелькает огонёк, который буквально кричит о том, что он сказал то, что так хотел.

Тебя всегда удивляло одно: как удачно он делает больно морально, сдерживая порывы причинить боль физически. Вероятно, он был прав: ты пыталась удержать людей рядом с собой, но разве тот факт, что ты пришла к нему, не кричит о том, что ты искренне хочешь помочь?