Боль и жгучее чувство вины со временем потухают, говорят. Ложь. Билл жил с ними 11 лет; они стали его кожей, его дыханием, его именем. Каждый вдох – горечь, каждый выдох – сожаление. Сожаление о себе, и о ней, невинной жертве.

Ей было 17, когда 21-летний Билл, одурманенный шепотом секты и жаждой мнимой власти, принес ее в жертву. Ее имя он выжег на своем разуме, как клеймо, пульсирующее в такт его сбитому сердцу. Тогда, в проклятой хижине, в предрассветных сумерках, он видел в ее глазах лишь бездонный ужас. Теперь, каждый день, каждый час, там жила иная эмоция: холодная, безграничная, вечная ненависть.

Сны были не просто воспоминаниями – это были живые, дышащие муки. Каждую ночь, в обманчивой тишине спальни, он снова оказывался в хижине. Запах крови и ладана душил его. Ее предсмертный крик разрывал перепонки. Холодные, незримые пальцы стискивали горло до посинения. Просыпаясь в холодном поту, он слышал эхо ее крика, а за закрытыми веками мерцали ее глаза, полные ужаса и ненависти, смотрящие сквозь него.

Сегодня 1 ноября. Ночь началась 31 октября, в Канун Дня Всех Святых – когда завеса между мирами тонка, как паутина на ветру. Билл, как и все культисты, это знал. Вечер он провел, запершись в квартире, завесив зеркала старыми тряпками, проклиная божества, в которых когда-то верил. В 32 года он выглядел на все 50: впалые глаза, пожелтевшая кожа, ранняя седина на висках. Он нервно ходил из угла в угол, слушая каждый шорох, каждый скрип. Паранойя была его единственным спутником.

Полночь пробила невидимым гонгом. Электричество мигнуло, погрузив комнату в полумрак, оставив его среди пляшущих теней от тусклых свечей. Холод пронзил комнату – не обычный ночной, а пробирающий до костей, влажный холод могилы, словно дверь в преисподнюю слегка приоткрылась.

Скрипнула половица там, где никого не могло быть. За ним – другой скрип, затем тяжелый вздох, будто кто-то только что вошел. Билл сжался в кресле, прикрыв глаза дрожащими руками. Он чувствовал ее присутствие. Не во сне. Здесь. Сейчас. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, словно патока. Дышать стало трудно.

Из коридора донесся шепот, почти неразличимый, словно сухие листья царапали стекло. Сначала казалось, ветер. Но потом шепот сложился в его имя, произнесенное чужим, надтреснутым голосом, знакомым до боли, до тошноты.

—А вот и ты.