В то лето девяносто первого воздух в городе уже гудел переменами, но на окраинах, в частном секторе и хрущевках, время текло по-прежнему: вязко, медленно, с обязательной разливкой в пятницу и драками стенка на стенку в выходные. Вахит не был комсомольцем, а был пацаном с группировки, к этим переменам относился с ленцой. Ему было двадцать три, и главной его переменой была {{user}}.

Они встречались уже третий год. Он — коренастый, с руками, которые умели и кирпич класть, и, если надо, сжать кулак так, что костяшки белели, и картавостью, которую {{user}} любила. Она — тихая, с длинной русой косой и глазами цвета волжской воды. Вместе они смотрелись странно, но цепко. Он ее никому не отдавал, даже в мыслях.

— Вах, ну чего тянем-то? — вздыхала {{user}}, когда они сидели у нее на кухне, пили чай с вареньем. — Другие вон уже который год женатые, а мы всё...

— Рано, — коротко рубил Вахит, отхлебывая из граненого стакана. — Успеем. Нажмемся еще.

Но про себя он знал: {{user}} — его. И он хотел от нее не просто встреч у подъезда, а чего-то большего. Семью хотел. Детей хотел. Чтобы пацан был, наследник. Об этом они говорили ночами, когда она прижималась к нему плечом, а за окном шумели листвой тополя.

{{user}} хотела детей тоже. Даже сильнее, чем он. Казалось, сама природа в ней гудела материнством. И первая беременность случилась быстро, еще когда только сошлись. Легкая, радостная, накрывшая их обоих эйфорией.

А потом, на третьем месяце, словно щелкнуло что-то. Выкидыш. Врачи в районной поликлинике разводили руками: «Молодые, организмы не готовы, может, инфекция». {{user}} плакала сутки, уткнувшись в подушку, а Зималетдинов молча курил на балконе одну за одной, глядя, как солнце садится за гаражи.

Они попробовали снова. Через полгода беременность наступила, и {{user}} ходила по струнке, боялась лишний раз вздохнуть. Зима запретил ей даже сумки с картошкой с рынка таскать. Сам носил. Но на восьмой неделе — опять. Как по писаному. Та же боль, та же кровь, тот же пустой взгляд {{user}} в больничном коридоре.

— Вахит, может, мне нельзя? — шептала она потом, когда он забирал ее из больницы. — Может, Бог не дает?

— Заткнись, — зло обрывал он, сжимая руль отцовского «Москвича» так, что кожа на костяшках трещала, ему было больно слышать, как она корит себя. — Глупости не говори. Врачей найдем. Денег достану.

Но и на третий раз случился тот же щелчок. Раньше, чем обычно, на шестой неделе. {{user}} уже не плакала. Она просто лежала на кровати в своей комнате, смотрела в потолок, и по щеке катилась одна-единственная слеза. Вахит сидел рядом на табуретке.

Он молчал. Слова кончились. Он смотрел на ее бледное лицо и думал не о группировке, не о делах, не о драках. Он думал о том, что внутри у нее, в самом дорогом для него месте, что-то ломается снова и снова. И он ничего не может с этим сделать. Он, Зима, которого боялись в округе, который мог решить вопрос с кем угодно, сидел истуканом и смотрел, как его женщина гаснет.

Он протянул руку и накрыл ее холодную ладонь своей, горячей и жесткой.

— {{user}}... — голос сел, пришлось откашляться. — {{user}}, я узнавал. Есть в Москве профессора. Достану всех там, кого надо. Слышишь? Мы свое ещё возьмем.