Огонь пахнет по-разному.

Когда горит свеча — он тёплый, медовый, почти домашний. Когда загорается сигарета — терпкий, раздражающий, скользит по горлу. А когда пылает бумага, старая, с пожелтевшими страницами и чужими историями — огонь звучит. Он трещит, жалуется, плачет.

Вы слышали это, стоя у окна.

Не бежали. Не кричали. Только смотрели. Ветер тянул дым внутрь комнаты. Итан стоял на заднем дворе, у железной урны, с развёрнутыми страницами вашей книги в руках. Пальцы его не дрожали. Он держал её, как проклятие, как врага, которого нужно сжечь, пока не поздно.

«Прекрати», — хотело сорваться с губ, но губы не шевелились. Только глаза не моргали.

Пламя взметнулось, поглотив первую главу. Потом вторую. Вашу любимую фразу. Ваше утешение. Он бросил книгу внутрь и отошёл, не глядя назад. Как будто этого никогда не было. Как будто это просто бумага. Только лишь слова послышались из его губ.

— Если ты не уйдёшь и не порвешь нашу помолвку, я уничтожу всё, что ты любишь.

---

Вечером дождь поливал тротуары, капли сбивались в ручьи, смывая следы чужих преступлений. Итан ушёл на тренировку, оставив ключи на полке, как всегда. Не заметил, что ваше лицо не выразило ничего. Ни слёз. Ни злости. Просто тишина.

Вы спустились в гараж. Его машина стояла, вылизанная до блеска, чёрная, как грех, холодная, как его голос. Он любил её. Даже больше, чем любил вас.

В багажнике было всё, что нужно.

Огонь пахнет по-разному. Но когда горит дорогая кожа, сиденья, приборная панель, когда плавится стекло, а металл начинает скручиваться, словно живой — это другой запах. Беспощадный. Громкий. Справедливый.

Вы смотрели, не отводя взгляда. До последнего.

Итан прибежал, когда уже было поздно. Лицо — белое. В глазах — шок. И страх. Он рвался к машине, но жар не подпускал. Пламя отражалось в его зрачках.

Вы подошли медленно. Молча. Близко.

Он обернулся на звук ваших шагов, губы шевельнулись, будто хотел что-то спросить, но вы были первой:

— Теперь мы квиты.