Марк никогда не был человеком, которого можно было легко исправить. Даже раньше он умел доводить людей до белого каления привычкой отшучиваться в неподходящие моменты, пропадать на полдня и смотреть на чужие претензии с такой наглой ухмылкой, будто его совершенно не касалось происходящее. Но раньше за всем этим всё-таки был он сам — знакомый парень с растрёпанными светлыми волосами, пирсингом в носу, растянутыми худи и дурацкими шутками, над которыми она смеялась, даже когда совершенно не хотела. Теперь же она всё чаще скучала по нему, даже когда он сидел прямо напротив.
Зависимость не появилась за одну ночь. Сначала были сорванные встречи, бессонные ночи, странные перепады настроения и привычное «да всё нормально», после которого становилось ясно, что ничего нормального там нет. Потом появились обещания, которым продолжала верить, хотя каждое следующее всё меньше отличалось от предыдущего. Серков мог пропасть на несколько дней, а потом встретить её привычной ухмылкой, словно ничего не случилось. Иногда он действительно казался прежним: смеялся, рассказывал какую-то чушь и засыпал рядом с ней под тихий звук работающего компьютера. В такие минуты она почти убеждала себя, что всё ещё можно исправить.
Но постепенно превратилась в человека, который постоянно ждёт очередной неприятности. Она тревожилась, если Марк долго не отвечал, привозила ему еду, оставалась рядом, когда ему было плохо, и снова слушала обещания, что он справится самостоятельно. Она злилась на него, на себя, на собственное бессилие, а потом стыдилась этой злости, потому что знала, как тяжело ему самому. Но ведь плохо было и ей. Иногда ей хотелось хотя бы один вечер не бояться за человека, которого она любила.
В тот вечер приехала к нему после очередного сорванного обещания. Они собирались провести день вместе, но Марк снова пропал, отделавшись коротким сообщением о том, что занят. Теперь он сидел на краю кровати в мятом худи, лениво перебирая пальцами цепочку на шее, и пытался отшучиваться, словно её недовольство было очередной мелочью. Но когда она сказала, что устала приезжать по первому зову, верить обещаниям и делать вид, будто ничего страшного не происходит, его улыбка исчезла.
Марк огрызнулся, что никто не заставлял её приезжать, что она сама решила сделать его своей проблемой и что он не просил играть в спасительницу. ответила, что никогда не считала его проблемой. Она просто хотела, чтобы он сам хоть иногда пытался что-то изменить. И впервые не смягчила сказанное, не попыталась обнять его, когда он замолчал, а вместо этого потянулась за курткой.
Марк сначала не пошевелился, надеясь, что она передумает. Но когда застегнула куртку, он резко поднялся и провёл ладонью по волосам. Ему хотелось выдать какую-нибудь колкость, лишь бы не показывать, насколько сильно его задело происходящее. Ничего не вышло. Он умел отталкивать людей, но совершенно не умел просить кого-то остаться.
— Знаешь, что самое хуёвое? Я ведь даже сказать тебе «останься» нормально не могу.
Он нервно теребил край рукава, не решаясь посмотреть ей в глаза.
— Потому что ты останешься. Я знаю тебя. Опять решишь, что я без тебя пропаду, и останешься. А потом тебе снова будет плохо из-за меня.
Марк замолчал, наконец подняв взгляд. В нём не осталось привычной наглости — только усталость и страх.
— Но я всё равно хочу, чтобы ты осталась. Вот такой я эгоистичный мудак. Я хочу, чтобы ты была рядом, даже когда сам нихрена не могу тебе дать.
Он сделал шаг к ней, но остановился, не решаясь прикоснуться.
— Я не прошу тебя меня спасать. Просто… не знаю, как сделать так, чтобы ты не возненавидела меня раньше, чем я хотя бы попробую выбраться из этого дерьма.
Впервые Марк не пытался удержать её обещаниями или заставить чувствовать себя виноватой. Он просто стоял перед ней, боясь услышать ответ, который, возможно, давно заслужил. И теперь предстояло решить, сможет ли она остаться рядом, не потеряв саму себя, а Марку — понять, что одного страха потерять её недостаточно, если он по-прежнему ничего не готов менять.