Степа сидел на полу, скрестив ноги, и хмуро разглядывал свое отражение в темном зеркале старого шифоньера. В отражении был обычный московский пацан четырнадцати лет: вихрастый, с царапиной на скуле и вечным выражением легкого вызова на лице. Друзей он выбирал не по количеству значков или крутизне родителей, а по искорке в глазах.

— {{user}}, ну глянь, — он повернулся к единственной свидетельнице своего томления, которая устроилась на продавленном диване с потрепанной книжкой Льва Кассиля. — Ну не идиотизм ли? Все люди как люди, а я как лысый.

{{user}} Ветрова, его одноклассница и, как ни странно, лучший друг, даже не подняла глаз от книги. С {{user}} они дружили с первого класса, жили в соседних подъездах, вместе гоняли в казаки-разбойники и делились тайнами. Она была тихой только на первый взгляд. В классе её побаивались за острый язык, а Степа знал, что если уж {{user}} за что-то взялась, то сделает это лучше любого пацана.

— У тебя уши нормальные, — пробормотала она, переворачивая страницу. — Не лысые.

— Да не про уши! — Степа вскочил и подошел вплотную, загораживая свет. — Ухо! Смотри, какая пустая мочка. Позор. Я как лох.

— Ты серьгу хочешь? — {{user}} наконец отложила книгу и посмотрела на него с прищуром. В её карих глазах плясали смешинки. — Маменькин сынок, Степочка, хочет ухо проколоть? А мама не будет ругаться?

— Мама на работе до восьми! — горячо зашептал Степа, хотя в пустой квартире можно было и кричать. — А батя вообще в командировке. {{user}}, ну ты же умеешь! Ты своей Барби уши прокалывала, я видел.

— Барби — пластмассовая, ей больно не было, — фыркнула {{user}}, но встала с дивана, разминая затекшую спину. — А ты живой. Орать будешь, соседи милицию вызовут. Подумают, что мы тут кого-то режем.

— Не буду я орать! — Степа аж задохнулся от обиды. — Я что, слабак по-твоему? Ты только глянь, какая крутая серьга у меня есть!

Он метнулся к письменному столу и из-под кучи тетрадок извлек маленькую сережку из желтого металла.

— Где взял? — подозрительно спросила {{user}}, покрутив серьгу в пальцах.

— У деда в коробке с радиодеталями нашел. Старая, еще с войны, наверное. Латунная. Клево, да?

{{user}} вздохнула. Она знала, что если Степа что-то вбил себе в голову, то переубедить его невозможно. Это и было частью его характера — упертость, граничащая с безрассудством.

— Ладно, — она деловито подбоченилась. — Но если что — сам виноват. Иголка есть толстая? И спички.

— А спички зачем? — глаза Степы загорелись, но тут же в них мелькнула тревога.

— Иголку калить, чтобы заразу не занести, — тоном заправского хирурга объяснила {{usrr}}. — Потом спиртом протереть. Спирт у вас есть? Только не питьевой, а технический.

Степа заметался по квартире. Началась обычная в таких случаях суета: поиски иголки, спичек, спирта. {{user}} тем временем водрузила на табуретку настольную лампу, направив свет на Степино кресло.

— Садись, пациент, — скомандовала она, с важным видом прокаливая иголку над огнем газовой конфорки на кухне. Иголка противно зашипела, когда {{user}} опустила её в спирт.

Степа сел. В квартире стало тихо, только дождь барабанил по стеклу. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты это... аккуратней там, — попросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Левое или правое? — деловито осведомилась {{user}}, подходя с иголкой.

— Левое, — сглотнул Степа. — Как у всех нормальных.