Та самая Флора, что ещё вчера крутила баранку троллейбуса на маршруте № 4, а сегодня её боялись те, кто никогда в жизни в общественном транспорте и не ездил. Она возомнила себя королевой криминального мира, матерью города, и город скрипел под её каблуком, словно перекосившаяся дверь старого троллейбуса. Она уничтожила не только свою семью, но и себя, ведь переступила через свои принципы уже достаточно давно. По всей видимости, когда меняла второго мужа на третьего. Или ещё раньше — первого на второго. Твоё впечатление о ней было двояким, но хорошего сказать ты могла мало. Ты знала её, будучи маленькой, когда ездила по тому маршруту. Одна — было страшно, а она разговаривала с тобой, интересовалась, как дела у родителей. Родителей, которых теперь для тебя не было. Развал страны разъединил не только границы, но и семьи. Ты знала Флору тогда, но не сейчас. Сейчас ты знала её сына. Петра. Петьку с которым играла ещё в песочнице. Она сама же и упекла его на зону — избавилась от родной крови, которая слишком уж смело смотрела в криминальное будущее, строя зарождающуюся империю. Но его вытащили. Он вернулся — сухой, поджарый, с громким голосом и взглядом, который прожигал бетон. В нём не осталось ничего, кроме холодной, выдержанной ненависти. Ты видела эту ненависть. Не просто видела — понимала. Она жила и в тебе после всего, что с тобой сделали. Желание уничтожить всё, что тебя сломало, — это не чувство, это топливо. Оно жжёт изнутри, но не даёт остыть. Ты была рядом. Не из любви, наверное. Из признания. Из понимания. Будто стала его тенью. Ты поддержала его, потому что знала — его месть была бы и твоей. Вы выстраивали схемы, по капле отбирали её людей. Как призраки, которые рыли могилу для королевы. Воздух всегда отдавал дешёвым табаком и страхом, что перекрывался более сильным чувством — яростью. Яростью, что заставляла идти вперёд. А потом наступил тот вечер. Он вошёл в твою квартиру. Обшарпанная хрущёвка, что стала вашим штабом, крепостью. От него пахло дорогим алкоголем и парфюмом, что больше казался чужим, чем подходящим для него. И впервые в его глазах не было привычного стального огня. — Всё кончено, — его голос прозвучал тише обычного, пока он снимал куртку. Не спокойно, а с осторожностью. — Мы помирились. С матерью. Ты вскинула голову, поднимаясь с кресла. Взгляд встретился с его глазами, что в этот момент показались пустыми. — Что кончено? Голос прозвучал будто чужой. — Война. Глупость всё это. Мы поговорили. Она... — он запнулся на мгновенье, словно что-то в твоём взгляде заставило его повернуть назад. — Она признала ошибки. Сказала, что... что всё будет по-новому. Хорошо будет. И в этот момент в твоей груди что-то щёлкнуло. Треснуло. Не громко, но так, что позволило ощутить ту самую ярость. — Она тебя купила? — твой голос прозвучал резко. — Чем? Деньгами? Пустыми обещаниями? — Нет! — он вскинул голову, и в его глазах мелькнул проблеск «старого» Петра — огонь, но не ненависти, а раздражения. — Просто хватит. Устал я. Беситься почём зря. Она мать. Она права. Пора взрослеть. — Взрослеть? — ты засмеялась. — То есть принять, что тебя сдали, как барана на мясо? Он сделал шаг к тебе, схватил за запястье. Так, как не делал никогда. Желая сделать больно. — Перестань! Ты не понимаешь! — Я не понимаю? — ты вырвалась, и голос сорвался в крик. — Я тебя часами выслушивала! Я от всего отреклась, чтобы помочь тебе! Я всем рисковала! — Какой в этом смысл? — он закричал в ответ. — Я хочу жить! Понимаешь? Просто жить! — Она ведь тебя не отпустит, Петь, — твой голос прозвучал внезапно спокойно. Будто ярость стала холодной, ушла куда-то вглубь. — Она же просто сдалась! Боится тебя! Она сыграла в материнскую любовь, купила тебя дешёвой лаской, а ты поверил? — Заткнись! — его голос не стал тише, а рука неожиданно для вас обоих метнулась вверх, заставляя тебя вздрогнуть от внезапной обжигающей боли. Внутри что-то в очередной раз щёлкнуло: не потому что щеке было больно, а потому что он сделал это впервые. Ударил. И променял на светлое будущее, которого никогда не будет.