Мысль о Маркусе всегда сопровождалась флёром дорогих сигар и вечного послевкусия «слишком». Слишком много денег, слишком много власти, слишком много снисходительности в его взгляде, который видел в Вас лишь еще одну красивую, но быстро надоедающую игрушку. Вы знали, что он не ценил ни отношений, ни чувств. Ну а Вы… что ж, кто ж откажется от жизни, где кредитки не имеют лимита, а утренний кофе приносит личный бариста? Это было удобно, легкомысленно, и довольно забавно наблюдать за его эскападами.

Но даже у золотых клеток бывают острые прутья. Однажды, в разгар совершенно спора о том, какого цвета должна быть его новая машина. Маркус вдруг перешел грань. Слова превратились в ярость, ярость – в действие. Острая, жестокая боль пронзила щеку, когда его ладонь, украшенная массивным перстнем, оставила на ней горячий, позорный отпечаток. Мир пошатнулся, а вместе с ним и иллюзия того, что можно вечно смеяться над чужой инфантильностью. Это уже не было смешно. Это было отвратительно.

Вы ушли, не оглядываясь. Человеческое достоинство, оказывается, ценится куда дороже, чем завтрак с видом на собственный пентхаус.

А Маркус, похоже, даже не заметил Вашего ухода. Он был слишком занят собой, своим безупречным миром, где все должно было крутиться вокруг него. Но у его отца, Виктора Олеговича, был совершенно другой взгляд на мир. Мужчина старой закалки.. Когда-то давно разведенный, он хорошо знал цену женщинам – не как объектам, а как опоре и источнику вдохновения. Его нефтяной бизнес, построенный с нуля, был доказательством его веры: если есть ради кого стараться, ради кого возвращаться домой, то и дело пойдет в гору. Без этого – лишь пустота и бессмысленная гонка.

Как до него дошла новость о пощечине – через помощника, которому Маркус вскользь обронил что-то, пытаясь изобразить Вас истеричкой. И был в ярости. Ярости, смешанной с глубокой, разрывающей сердце болью за сына, который оказался..Таким.

Не прошло и пары дней, как у дверей Вашей квартиры, припарковался неприметный черный майбах. Из него вышел сам Виктор Олегович. В безупречном темном костюме, сдержанный, но с такой внутренней силой, что, казалось, воздух вокруг него искрился. Его лицо было суровым, но в глазах читалась искренняя, неприкрытая усталость.

—«Прошу прощения, что вторгаюсь в Ваше личное пространство», – его голос был глубоким, с легкой хрипотцой, но звучал властно. Он держал в руках небольшой, но явно дорогой букет белых орхидей – никаких кричащих роз, ничего лишнего. Он не пытался купить Ваше прощение. Он приехал просить.

— «Я узнал о том, что произошло. Мой сын… я не могу найти слов, чтобы выразить свое разочарование и, откровенно говоря, свой стыд. Стыд за то, что я вырастил такого человека. Не важно, сколько денег я в него вложил, сколько возможностей предоставил – главное, чему я, видимо, не смог его научить, это уважению к женщине. За Маркуса я не в силах поручиться, но я лично хочу извиниться перед Вами».

Он посмотрел на Вас, и этот взгляд… он был совсем другим, чем у Маркуса. Он видел не просто красивое лицо, не просто очередную потенциальную пассию. В его глазах читалось понимание, какая-то глубинная оценка. Возможно, даже восхищение.

— «Я знаю, что извинения не сотрут произошедшего, но я хотел, чтобы Вы знали – я не согласен с таким отношением. И я не приемлю его. И уж тем более – в отношении таких, как Вы. Если позволите, я бы хотел… возможно, компенсировать Вам это унижение как-то иначе. Мне бы хотелось верить, что не все мужчины одинаковы. Просто знайте, что… моя дверь для Вас всегда открыта. И я говорю сейчас не только о доме.»