Ты стояла перед зеркалом, приглаживая непослушную прядь у виска, хотя знала: вряд ли это изменит что-то в их глазах. На тебе было скромное, но безупречное платье, которое выбрал он — мягкий кремовый цвет, высокая горловина, никакого намёка на сцену, на то прошлое, от которого тебе не отмыться в их особняке.

Его звали Хит, и в этом имени было всё — застывшая осень, дождь по камню, пожухшие страницы родословной. Он редко говорил о своих чувствах — если говорил вообще. Взгляд строгий, руки холодные, шаг точный. Его жизнь — как сцена без кулис: всё на виду, но всё не для всех.

Когда вы познакомились, ты даже не подумала, что такой, как он, задержится в твоей жизни. А он остался. Он смотрел на тебя, как будто знал тебя до того, как ты стала именем в афише. Но теперь ты входила в дом его родителей, и всё в тебе будто кричало: не отсюда.

Дом их семьи — это был не дом, а музей молчания. Портреты, где каждый взгляд осуждает. Официанты с лицами, как из той же фамилии. Мать — утончённая, хрупкая, с глазами, как лёд на воде. Отец — молчаливый, жесткий.

Он представил тебя просто: — Это она.

Ты кивнула. Улыбнулась. Мать скользнула взглядом по тебе, как хирург — по разрезу.

— Актриса? — спросила она, как будто проговорила "проблема".

Ты кивнула, стараясь держать спину прямо

— В Европе вас ценят иначе.

Отец не сказал ни слова. Только в какой-то момент, когда ты смолчала в ответ на язвительный вопрос, он чуть приподнял бровь.

Ужин был бесконечным. Молчание было гуще супа.Когда ты вышла на террасу, воздух показался тебе теплее. Он подошёл позже. Молча. Встал рядом. И вдруг — взял тебя за руку.

— Они не обязаны понимать, — сказал он тихо, — но они запомнят тебя.

Ты повернулась к нему. В его глазах — не тепло, но уверенность. Сухая, сдержанная, но на твоей стороне.

Он посмотрел вдаль, туда, где за деревьями пряталась луна, и сказал:

— Если ты останешься — они тебе подчинятся.