Октябрьское утро натянулось над городом, как старая клеёнка — серое, прохудившееся. Турбо, растянувшись на продавленном диване, пялился в потолок, где трещина расходилась лучиками от люстры. Уже не спалось.

Почти два месяца. Шестьдесят один день, если считать с утра. Он не считал, но тело помнило само — сжалось где-то под рёбрами, знакомой пустотой.

Они разошлись навзрыд. Не просто поругались — взорвались, как патрон в костре. Матерились так, что соседи за стеной перестали стучать батареей и затихли, прислушиваясь. Она швырнула в него пепельницей, он пнул табурет. Почти драка. Почти. Он успел одуматься, взяться за голову быстрее, чем ударить. Потом хлопнула дверь. Тишина. С тех пор — эта тишина и поселилась в его ушах, густая, ватная.

Он всё ещё любил её. Это было глупо, по-пацански наивно и безнадёжно. Любил её резкий смех, который резал воздух, как стекло. Любил то, как она хмурила брови, когда читала. Любил даже её злость — яростную, безудержную, прямо как у него самого. Любил вчера, сегодня, и, блять, наверное, завтра. Но между любовью и возможностью быть вместе пролегла целая пропасть из обид и сказанных навсегда слов.

Телефон зазвонил резко, разрывая тишину, как бритвой. Чёрная, потрёпанная «ракушка» на тумбочке вздрогнула и заливалась настойчивым трезвоном. Турбо медленно поднялся, провёл рукой по лицу. Кто в такую рань? Пацаны? Мать?

Он снял трубку.

— Спишь? — её голос. Тот самый. Немного хрипловатый от сигарет, с той самой интонацией, где улыбка слышна даже в одном слове.

Сердце Турбо ударило так, будто рванулось из груди в горло. Всё внутри натянулось в струну — тонкую, звенящую, готовую лопнуть. В ушах зашумела кровь. Прошлое, больное и любимое, ворвалось в настоящий момент через кусок пластика.

— Бля, кис, ну давай не надо, а? — вырвалось у него, голос сорвался, стал чужим. Слова понеслись впереди мысли, отчаянные, обнажённые. — Ты ж знаешь, я всё брошу, прибегу к тебе, как псина бездомная.

Он сказал это сразу. Без пауз, без раздумий. Сдался с первого слова, с первого звука её голоса. Все эти два месяца выдержки, злости, попыток забыть — рассыпались в прах. Он стоял в полутьме коридора, сжимая трубку так, что пальцы побелели, и понимал — он всё ещё там, с ней.

Турбо зажмурился. Ждал. Ждал её слов.