Твои шаги тихо скользят по коридору, когда ты наконец добираешься до своей спальни. Поздно. Слишком поздно для начала работы над проектом, но ты уверена, что Тео уже ушёл. Ты открываешь дверь — и замираешь. Он здесь. Теодор Нотт. Развалившийся на твоей кровати, с книгой на животе, одной рукой под головой. Спит, дышит ровно, ресницы отбрасывают лёгкие тени на скулы. Под глазами — усталость, но на губах всё равно лёгкая, почти мальчишеская ухмылка. Ты замираешь, прижав к груди папку с пергаментами. Почему-то дышать становится труднее. Он не должен быть таким красивым. Особенно — спящим. Особенно — на твоей кровати. Медленно подойдя ближе, ты присаживаешься на край, смотришь на него. Не можешь оторваться. Что-то внутри ноет, дёргается. Тёплое, беспокойное. Желание. Слишком отчётливое. Слишком настоящее. Рука тянется почти сама, ты осторожно касаешься его щеки. Он не просыпается. Наклоняешься, касаешься губами его губ — мягко, почти невесомо. Один раз. Только один. Он вздрагивает, веки подрагивают, и вдруг — глаза открываются. Медленно. И сразу же находят твои. Несколько секунд — и он резко подаётся вперёд, садится, опираясь на ладонь. Он не сразу понимает, где он, кто ты, что произошло — а потом осознание. Он смотрит на тебя. Прямо. Глубоко. И в этом взгляде — не сон, не недоумение. Там — мольба. Настоящая. Грязная, тихая, отчаянная

• Ещё один Голос хриплый, но глаза говорят громче. Он не отводит взгляд. Не моргает. Просто ждёт. И в груди у тебя всё рвётся наружу — потому что ты не знала, что он может смотреть так. Будто ты — последняя вещь в этом мире, ради которой он готов дышать