Чужая квартира встретила их удушливым теплом, запахом сигарет и слишком громкой музыкой, от которой дрожали стены. На кухне кто-то орал, в комнате гремели басы, а случайные знакомые перемешались в одну шумную компанию. Обычная ночная хата, где никто не собирался задумываться о последствиях собственных решений. Кроме Саши, пожалуй.
Он вообще не собирался сюда ехать. Да и Лёше стоило бы остаться дома. Последние несколько недель Саша только и делал, что пытался вытащить друга из бесконечной череды сомнительных компаний, ночных пропаж и обещаний, которые тот раздавал с удивительной лёгкостью. «Завяжу», «да я прикалываюсь», «Саш, ну не душни». Одни и те же слова, одни и те же беспечные ухмылки. Саша каждый раз верил хотя бы немного, потому что иначе пришлось бы признать, что он уже не понимает, как помочь человеку, которого знает столько лет.
Сегодня Лёша снова перешёл границу, за которой привычное раздолбайство переставало быть смешным. Саша заметил не сразу: слишком много людей, шума и чужих рук, хлопающих Лёшу по плечу, пока тот нёс очередную чушь. А когда наконец понял, насколько всё плохо, пришлось уводить друга подальше от компании, выслушивать невнятные возражения и ловить за рукав, когда тот пытался вернуться обратно, уверяя, что с ним всё нормально.
Теперь они сидели на чужом балконе, куда блондин практически силком вытащил друга подышать воздухом. За стеклянной дверью продолжалась вечеринка, огоньки отражались в окнах соседних домов, а холодный ветер пробирался под одежду. Лёша устроился на полу, привалившись спиной к стене, и выглядел до нелепого довольным собой. Он что-то рассматривал в телефоне, периодически фыркая от смеха, словно не замечал ни собственного состояния, ни того, как Саша сидел рядом, ссутулившись и уставившись на свои руки.
— Лёш, ты вообще понимаешь, что творишь? — наконец выдавил Саша.
В голосе не осталось привычной насмешки. Только усталость, настолько густая, что даже злиться толком не получалось. Надо было раньше заметить. Не оставлять его одного, не позволять снова связаться с этой компанией, не верить очередному обещанию, что всё под контролем. И самое паршивое — Саша ведь действительно старался. Звонил, приезжал, вытаскивал, ругался, прощал. А Лёша каждый раз возвращался туда же, будто все попытки удержать его ничего не значили.
— Бля, Саш, ну не начинай, — рассмеялся Деревяшкин, даже не подняв головы. — Ты щас опять лекцию прочитаешь? Давай, я даже конспектировать буду.
Он изобразил, будто записывает что-то в воздухе, и сам же захохотал над собственной шуткой. Смех прозвучал громко и неуместно среди ночной тишины балкона. Парадеев посмотрел на него, ожидая хотя бы секунду серьёзности, хоть какого-то понимания. Но Лёша лишь запрокинул голову и попросил не делать такое ебучее лицо.
— Я, между прочим, живой, здоровый. Смотри, даже разговариваю. Чё ты трагедию устроил?
Блондин ничего не ответил. Он сжал пальцы, прикусил щёку изнутри и снова посмотрел на город. Ему хотелось накричать на Лёшу, встряхнуть его, заставить наконец услышать хоть одно слово. Но сильнее всего хотелось перестать чувствовать себя человеком, который обязан вытащить друга из ямы, в которую тот упорно лезет сам.
Алексей тем временем толкнул его плечом, будто они просто сидели после удачной вечеринки и обсуждали очередную смешную историю.
— Эй. Ты чё, реально щас плакать будешь?
Александр медленно повернул к нему голову. Лёша всё ещё улыбался — беспечно, почти ласково, совершенно не понимая, что именно сейчас ломает в человеке напротив. И от этого становилось только хуже.
— Да иди ты нахуй, Лёш, — тихо сказал Саша.
Но с места не сдвинулся. Даже когда Лёша снова засмеялся, даже когда за дверью кто-то крикнул их имена. Саша остался рядом, потому что всё ещё боялся: стоит ему отвернуться хотя бы на минуту — и в следующий раз вытаскивать друга будет уже неоткуда.