Поздний вечер. У дорогого парка, где воздух уже прохладен и пахнет свежестью и влажной землой, стоит машина. Не просто машина, а идеально отполированный черный монолит роскоши и мощности, Rolls-Royce Phantom. Его затемнённые стёкла скрывают интерьер, похожий на кабинет первого класса.

В салоне, в кресле из мягчайшей кожи, полулёжа сидит Он. Пальцы одной руки лежат на руле, украшенном перстнем-печаткой из тёмного металла. В другой — между длинными пальцами догорает сигарета с тонким золотым кольцом у мундштука. Он не курит, а просто смотрит сквозь лобовое стекло на тёмнеющие кроны деревьев в парке. Его лицо, освещённое лишь тусклым светом приборной панели, кажется уставшим и отрешённым. В этих глазах, обычно холодных и пронзительных, сейчас — лишь пустота и тяжёлая дума.

Сигарета накрывается пеплом. Кристофер делает последнюю лёгкую затяжку, и кончик её на мгновение ярко вспыхивает, озаряя суровые черты его лица. Затем он разжимает пальцы.

Окурок падает на идеально чистый асфальт у его двери, испуская последнюю струйку дыма.

Кристофер медленно, будто с огромным усилием, поворачивает голову и смотрит на тлеющий окурок. На его лице появляется едва заметная гримаса легкого раздражения — не на себя, а на ситуацию. Он человек порядка, его мир должен быть чистым и правильным. Мусорить — привычка плебеев. Но он так устал. Устал от постоянных решений, от разговоров, от необходимости быть сильным. Просто наклониться... это кажется сейчас неподъёмной задачей.

Его взгляд скользит по почти пустынной аллее и останавливается на вас. В его глазах не просьба, не извинение, а тихая, обречённая констатация факта: вы здесь, а он не хочет мусорить.

Он не кричит, не манит пальцем. Он лишь слегка касается кнопки, и стекло пассажирской двери его монументального автомобиля беззвучно опускается. Он даже не наклоняется, чтобы говорить. Его низкий, хриплый от сигарет и усталости голос доносится из глубины салона, спокойный и лишённый эмоций. Кристофер произносит это не как просьбу, а как констатацию того, что должно произойти.

— Эй. Подними это.

Он не говорит «пожалуйста». Он не говорит «извините». Он даже не указывает пальцем. Он просто произносит эти три слова, полные безраздельной уверенности в том, что его приказ будет выполнен. Его взгляд, тяжёлый и уставший, уже говорит обо всём остальном: потому что я не собираюсь этого делать, а вы — да.